Часть 15. Газетный приговор

             Тишина. Это было первое, что Кингсли Бруствер ощущал каждое утро в своем величественном, но теперь уже не таком уютном кабинете. Тишина, которая раньше успокаивала, теперь давила, словно толща воды, предвещая скорое затопление. Она не была мирной; она была зловещей, наполненной невысказанными упреками и шорохом надвигающихся перемен.       Он сидел за своим огромным винтажным столом из красного дерева, на котором, казалось, само собой появлялись новые стопки пергаментов, но уже не с неотложными государственными делами, а с… газетами. Раньше он с нетерпением ждал свежего номера «Ежедневного пророка», чтобы оценить состояние страны, отследить настроения общественности. Теперь же он открывал их с чувством обречённости, словно ждал очередного удара.       Вот и сегодня, перед ним лежал не «Пророк», а какой-то новый, появившийся из ниоткуда таблоид, выходящий под броским названием «Магический Глас». И даже там, на первой полосе, крупными, кричащими заголовками красовалось её имя.

«ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР: НОВАЯ ЗВЕЗДА СПРАВЕДЛИВОСТИ. ДЕЛО ЭЛВИН ДОУС ПОТРЯСЛО МАГИЧЕСКИЙ МИР!»

      Ниже, мелким шрифтом, упоминалось что-то о «беспрецедентной юридической команде», «смелости и решимости», «новом подходе к правосудию». И, конечно же, «ее отважной защитнице – Мисс Грейнджер».       Кингсли сжал челюсти. В нем клокотала тихая, глубокая злость. Не гнев, нет. Гнев был активным, открытым. Это была пассивная агрессия, направленная на нее, на эту выскочку Грейнджер. Он ненавидел ее упорство, ее непоколебимую уверенность, ее способность притягивать к себе внимание, словно магнит. Он ненавидел, как легко она адаптировалась к любой роли – от героини войны до блистательного маг-юриста. Для него не было секретом, куда она метила, когда пришла к нему. Она всегда была в его голове, в глазах многих руководителей - потенциальным Министром. И он был рад помочь, когда она делала то, что было нужно ему. Когда она была удобной канцелярской мышью, трудолюбивой, умной, но не представляющей угрозы.       Но даже будучи мышью, она привлекала к себе много внимания. Продвигала новые законопроекты, чтобы «улучшить мир». Тогда он предполагал, что она еще не сняла розовые очки, поэтому откладывал все ее проекты в самый дальний ящик, пока она не пришла к нему в самом ужасном виде, предупреждая, что будет отсутствовать около недели из-за дачи показаний Аврорам, а потом в Суде.       Тогда Кингсли был в ярости. Разрыв Золотого Трио, которое было его опорой и символом стабильности, не сулил ему ничего хорошего. Он поддался панике. Выставил ультиматум, понадеявшись на ее страх не реализоваться, на ее амбиции, которые, как он считал, были ее главной слабостью. Он не учел, что девушка потеряла уже достаточно. Что после всего пережитого, после войны, после разрушенных отношений и той трагедии, что случилась, ее уже невозможно было напугать потерей должности.       Новость про мертворожденную дочь потрясла его не меньше, чем всю магическую Британию. Он помнил, как тогда весь мир замер, а заголовки газет, прежде расписывающие его достижения, сменились на сочувственные статьи о трагедии Золотого Трио. И все же, пост Министра из-за жалости и сочувствия он бы не оставил. Это было бы проявлением слабости, недостойной его.       «Новая звезда справедливости», — подумал он, его глаза скользнули по статье, где мельком упоминались «устаревшие методы Министерства» и «недостаточная эффективность действующей системы». — Они хотят заменить меня на неё. Они хотят сломать все, что я строил.       Его предчувствие скорой утраты власти было острым и болезненным, как заноза под кожей. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как его авторитет рассыпается, словно древний пергамент. Он стабилизировал страну после войны, да! Он был сильным лидером в трудные времена. Но он не был «новой звездой». Он был просто… старым Министром.       Его взгляд упал на другой заголовок, еще более отвратительный:

«КИНГСЛИ БРУСТВЕР: СТАГНАЦИЯ И ТАЙНЫЕ СДЕЛКИ? РАСТУТ ВОПРОСЫ К ЕГО УПРАВЛЕНИЮ»

      И под ним, едва заметно, упоминание о «сомнительных инвестициях в магические грибы» и «непрозрачных строительных тендерах». Откуда это все берется?! Он же все подчистил! Все его секреты, тщательно спрятанные под бюрократическими слоями, теперь всплывали на поверхность, словно гниющие трупы из болота.       Кингсли отбросил газету. Она со шуршанием упала на пол. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. Нужно было что-то делать. Что-то радикальное. Что-то, что покажет им всем, кто здесь еще хозяин. Он должен был утвердить свою власть. Свою единственную власть.       В его голове созрел план, до абсурда простой, но, как ему казалось, гениальный. Он схватил перо и пергамент.       «Закон о полном запрете использования маггловских технологий в волшебном мире», — быстро выводил он. — «Любое взаимодействие с маггловскими изобретениями, будь то электричество, транспорт или информационные системы, карается штрафом и конфискацией имущества. За повторное нарушение – тюремное заключение».       Затем он добавил еще несколько пунктов:«Закон о государственном контроле над всеми частными юридическими фирмами. Каждая фирма обязана предоставлять Министерству полный отчет о своей деятельности и клиентах. Все дела, касающиеся особо чувствительных категорий граждан, должны быть одобрены Министром лично».       И, наконец, вершина его бессильной злости:«Закон о запрете на беспалочковую магию. Считая ее угрозой для порядка и дисциплины, любое использование магии без волшебной палочки должно быть строжайше запрещено, за исключением случаев крайней необходимости, определяемых Министерством».       Когда он закончил, на пергаменте красовался список самых нелепых и репрессивных законов, которые когда-либо видел магический мир. В голове у него звучала победная песня, словно он наконец-то нашел способ заткнуть всех. Этот закон, в частности, о беспалочковой магии, был прямой пощечиной Гермионе Грейнджер, которая прославилась использованием этой самой магии в своих самых отчаянных ситуациях.       Он вызвал своего помощника, молодого, испуганного волшебника, который, казалось, боялся собственной тени.       — Отнеси это немедленно в Визенгамот, — приказал Кингсли, его голос был сухим, как песок. — И проследи, чтобы они рассмотрели это в срочном порядке. Это вопрос национальной безопасности!       Помощник взял пергамент дрожащими руками и поспешил удалиться.       Кингсли откинулся на спинку кресла, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Он ждал. Ждал одобрения, ждал подтверждения своей власти.       Но прошло несколько часов. Затем еще несколько.       Наконец, его помощник вернулся. Его лицо было бледным, как полотно, а глаза – полны ужаса. Он дрожал. — Министр… они… они отказались даже рассматривать.       — Что?! — Кингсли вскочил, его кулаки ударили по столу. — Что значит «отказались рассматривать»?! Я Министр! Я требую!       — Они… они сказали, что это… — помощник замялся, боясь произнести это вслух, — …что это абсурд. Они… они назвали это парономазией. Сказали, что это подрывает все основы нашего общества и лишает волшебников базовых прав и свобод. А старейшина Визенгамота… он сказал, что вы, кажется, сошли с ума. И… и что это позор.       Слова помощника, словно ледяные осколки, вонзились в Кингсли. Абсурд. Парономазия. Сошли с ума. Позор.       В этот момент его бессилие ударило его с сокрушительной силой. Это был крах. Не просто политический, а личный. Он попытался удержаться на плаву, но волны были слишком сильны, а он сам — слишком слаб. Все его усилия, все его интриги, вся его власть… все рассыпалось в прах. Он был Министром, но никто его больше не слушал.       Кингсли Бруствер медленно опустился обратно в кресло. В его глазах отразилась пустота. Тишина в кабинете теперь казалась не зловещей, а оглушительной. Он потер виски, чувствуя нарастающую головную боль. Он был на грани. На грани краха, который он так тщательно пытался отсрочить. И имя Гермионы Грейнджер звучало в его голове, как эхо, предвещающее его падение.