Затишье перед бурей

      Рассвет в Роткове наступал плавно и спокойно. Над городом пролегала прозрачная завеса тумана, разбавленная первыми лучами солнца, которые играли на золотых крестах собора, освещая калейдоскоп узоров и витражей. Лёгкий колокольный звон наполнял воздух, создавая ауру покоя и умиротворения. Внутри собора, наполненного мягким светом свечей, шла служба в честь первого дня Адвента.       — Сегодня мы вступаем в период ожидания и надежды, который учит нас терпению и внутреннему свету. Адвент напоминает нам, что даже в самые тёмные часы жизни необходимо хранить веру и не терять надежду, потому что за каждой ночью следует рассвет.       — Мы все, как деревья в лесу, связаны корнями веры и взаимной поддержкой. Пусть же наше единство станет щитом от тьмы и агрессии, которые пытаются проникнуть в наш дом. Помните слова апостола Павла: «Любовь — это терпение, любовь — это доброта... Она не завидует, не превозносится, не гордится».       Лэйн медленно опустила голову, ощущая, как тяжёлое спокойствие наполняет её сердце. На мгновение её охватило ощущение безысходности — словно все молитвы, все надежды, все искренние упования превращаются в пустые звуки, растворяющиеся в тишине её раздумий. Люди веками молились Богу, искали в Нём утешения, силы, защиту — а что вышло в итоге?       Она смотрела на румяные лучи солнца, отражающиеся в витражах, и думала о том, как вчерашний день напомнил ей: даже самым сильным судьба может преподнести жестокий урок. Люди умирают, страдают, мучаются, несмотря на все свои молитвы и веру. Иногда кажется, что вся эта вера — лишь иллюзия, оправдание страданий, утешение, которого уже давно не хватает.       Она почувствовала, как Ноа подтолкнул её рукой, напоминая, что пора принимать причастие, но мысли всё ещё были поглощены грустной правдой: может, вся вера — лишь игра светлой надежды, у которой скоро закончатся ресурсы. И всё это время люди были просто зрителями собственной боли.       Лэйн сделала глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями, и крепко сжала руки, внутренне обещая себе: даже если всё безнадёжно, нужно продолжать верить, бороться и надеяться. Не ради Бога, а ради себя.       После того как церковная служба завершилась, пастор Михаил тихо позвал Лэйн ближе к себе. Его голос звучал тепло, но с лёгкой тяжестью:       — Лэйн, у меня есть поручение для тебя. Семья убитого вчера на ярмарке нуждается в нашей поддержке. Пойдёшь к ним, передашь слова соболезнования, спросишь, нужна ли им наша помощь.       — Конечно, отец. Я пойду.

***

      Ян спустился в полутёмную таверну, уютно расположившуюся на первом этаже постоялого двора. Внутри его встретила группа актёров — теперь без привычного грима и масок, с лицами, открытыми и уставшими.       Павел, улыбаясь, заметил:       — Забыл, как выглядит твоя физиономия без этого страшного грима.       Ответив другу легким подзатыльником, Ян присел, чтобы разделить трапезу со своей компанией.       Пилеон, самый юный трубадур, с любопытством оглядывал почти пустую таверну. За окнами серая тишина нависала над городом, словно дыхание жизни тут начало затухать.       — Хозяин, что за всадники вчера сорвали праздник? Что это было? — спросил он.       Старый, прожжённый жизнью человек оглянулся вокруг, подошёл к иностранным гостям, понизил голос и рассказал:       — То были «Ночные Кардиналы» — страшные люди, о которых ходят тёмные легенды. Их посылают для поддержания порядка, но методы у них жестокие. Говорят, что они жгли дома, преследовали и без суда казнили тех, кого считали врагами.       — В нашем Роткове они были редкими гостями, — продолжил он, бросая испуганные взгляды в окно. — Борис Романов всегда старался держать их подальше от города, Ротков же был почти как отдельное государство внутри империи. Но если они явились теперь… значит, ждать можно только беды.       В зале повисло тягостное молчание. Каждый задумался о своём.       Павел повернулся к хозяину:       — Так ярмарка ещё будет? Или теперь никаких праздников не видать?       Хозяин пожал плечами и натужно вздохнул:       — Пока никто не отменял, но народ боится...       — Когда в город входят такие гости — это для артиста беда хуже цепей, — ставя кружку на стол, согласился Сиирэ. — Страх запирает двери любого дома.       — Давайте просто переждём это время, — сказал хозяин. — Может, всё устаканится. Куда уж вам под Рождество ехать?       Актёры кивнули, хоть и не скрывали своего беспокойства, а старик вернулся к своим делам, оставив их думать.       Павел, наклонившись ближе к столу, тихо начал беседу с друзьями:       — Как бы не вышло так, что мы с кардиналами преследуем одну и ту же цель.       — В таком случае нам всего лишь нужно быть проворнее и умнее, чем они, — пожала плечами Анхея.       — Чего же вы все тут расселись, если всё так просто? — рассмеялся Павел.       Под всеобщий смех стол начал пустеть, каждый направился по своим делам в город.

***

      Лэйн уже побывала в доме убитого и теперь искала его сына — Грега. Она шла по снежной тропе к ристалищу, которое располагалось в лесной чаще недалеко от города: там парень обычно тренировался.       Когда до ристалища оставалось не больше ста метров, Лэйн ускорилась. Погружённая в размышления, она подскользнулась на присыпанной мелким снегом наледи и, потеряв равновесие, упала в близлежащий овраг. Мгновенно оттуда раздались громкие ругательства, которые не оставили равнодушным к происшествию случайного прохожего.       Исследуя местность, Ян заприметил девушку ещё на выходе из города, но, не решившись беспокоить, стал следовать за ней на отдалении.       Лэйн отряхнула с себя снег, собираясь выбираться из ямы, как вдруг над её головой прозвучало насмешливое:       — Дама в беде?       — Раз ты перешёл от наблюдений к действиям, может, стоит проверить своё собственное положение? — Лэйн с вызовом вскинула голову, пытаясь заглянуть в глаза своему спасителю — тому самому, что ещё вчера презрел собственную самозащиту.       — Ха-ха-ха. Забавно, — усмехнулся Ян. Он протянул Лэйн руку, помогая выбраться из оврага.       По инерции, оказавшись в крепких объятиях Яна, девушка вдруг ощутила его тёплое дыхание, мягко коснувшееся её лба. Сердце на мгновение замерло, затем забилось чуть быстрее — слишком близко, слишком быстро. В этот короткий миг она чувствовала, как его рука лежит у неё на спине, а другой рукой он несколько нерешительно поддерживал её за локоть, помогая сохранить равновесие. Удивительно, но холод окружающей зимы вдруг перестал быть ощутимым: только близость тепла, только тяжесть дыхания, только тихий хруст снега.       Взгляд её невольно зацепился за шрам, пересекающий его щёку. Он был резким и глубоким, словно оставленный холодной сталью, тянулся от скулы к углу губ, чуть приподнимая одну сторону рта в едва намеченной усмешке. Шрам не портил его внешность, наоборот — придавал ей особую притягательность, отчётливую силу и внутреннее напряжение. Непроницаемый, отстранённый взгляд сочетался с едва заметной теплотой: сейчас Ян казался ей одновременно загадкой и защитой, и, столкнувшись с ним так внезапно, она не смогла сразу отвести взгляд от его лица.       Опомнившись, Лэйн быстро отстранилась.       — Ты вздохнула? Шрам не понравился? — спросил Ян с лёгкой улыбкой.       Лэйн отрицательно покачала головой, наконец-то придя в себя.       — А ты что тут делаешь, в этих лесах? — с едва заметной осторожностью поинтересовалась она, стряхивая с пальто налипший снег.       Ян пожал плечами и подался чуть ближе, чтобы говорить тише:       — Осваиваюсь. Новый город. Надо же понять, где я нахожусь, — в его голосе прозвучала привычная невозмутимость.       Он ненароком опустил взгляд на сапоги Лэйн — элегантные, с тонким небольшим каблуком, совсем не годившиеся для прогулки по заснеженной чащобе.       — А куда направляется уважаемая госпожа в такой обуви и в такую погоду? Не замёрзла?       В его глазах теплилась лёгкая ирония, но в голосе слышалась забота. Тепло и доброжелательность, с которыми он выпалил эти слова, поневоле обескуражили Лэйн, и в душе вместо раздражения мелькнула лёгкая улыбка.       — Может, тогда назовёшь своё имя? — спросила она.       — Ян.       — Лэйн, — в тон ему представилась она. — На ристалище иду. Ищу друга, — почти буднично объяснила она.       Ян усмехнулся и кивнул в сторону тропы:       — Отлично. Пойдём, я провожу тебя… — взглянув на её сапоги на изящном каблуке, он иронично добавил: — На всякий случай.       Девушка закатила глаза, но не стала возражать.       Под ногами у них хрустел свежий снег, каждая тень и световое пятно, отражённое от заснеженных стволов, делали лес живым. Тёплый пар вырывался изо рта при каждом слове, воздух был чистым и морозным.       Когда они уже подходили к ристалищу, лесная тишина разорвалась резкими, звонкими ударами металла. Сквозь замёрзший воздух донёсся музыкальный перезвон железа — ритмичные удары меча о тренировочную стойку. Грег отрабатывал удары, будто пытаясь вырезать всю боль каждым взмахом меча.       Лэйн несколько раз окликнула Грега, но тот, полностью погружённый в тренировку, проигнорировал девушку. Тогда, будто вспыхнув, она схватила ближайшее тренировочное оружие и рванулась вперёд. Движение было настолько стремительным, что Ян, стоявший рядом, даже не успел среагировать. Звон столкнувшихся клинков эхом разнёсся по заснеженному лесу, разрывая хрупкую тишину.       Ян с улыбкой едва слышно пробормотал себе под нос:       — И правда забавная.       Тем временем Грег наконец обратил внимание на подругу и сложил оружие. В его глазах читалась усталость.       Лэйн молчала, стараясь найти правильные слова, чтобы поддержать друга, но в душе боролась с собственной неспособностью дать утешение. Она только приблизилась, сжала его ладонь и посмотрела в глаза.       — Я знаю, что ты хочешь сказать, — начал он тихо. — У меня эти слова тоже застревают где-то внутри. Нужно что-то сказать матери, младшим. Как-то облегчить боль, а не выходит.       — Тебе тоже больно, — прошептала Лэйн.       — Мне больно... — его голос дрогнул. — Я отомщу им за каждый тёмный день, за каждую слезу, за каждую потерю.       Грег смотрел куда-то в глубь леса, не отпуская руки Лэйн. Так в молчании они простояли еще несколько минут. Холодный воздух был неподвижен, словно застывший между дыханием зимы и приближающейся бурей. Грег повернул голову в сторону дороги, прислушиваясь.       Оттуда доносился приглушённый гул. Через мгновение звуки стали явственнее — тяжёлый топот копыт по утрамбованному снегу, звон железа и короткие окрики.       Лэйн подняла голову, настороженно глядя в сторону звука:       — Ты слышишь это?       Грег крепче сжал руку подруги. В его глазах сверкнуло напряжение.       — Слышал. Всадники. Быстро, Лэйн — уходи вон туда, за склон. Если это они...       Он не договорил. По лёгкому колебанию его голоса было понятно — он говорил не о друзьях.       — А ты?.. — начала она, но Грег уже сделал шаг вперёд, разворачиваясь лицом к дороге.       Выхватив меч, он стоял прямо, будто в ожидании битвы. Снег под ногами хрустел при каждом шаге. Лэйн в отчаянии оглянулась — Ян исчез. Как будто растворился в воздухе. Гул копыт стал грохотом. Из-за деревьев вылетели двое всадников, снежная пыль вихрем поднялась вслед за ними. Лэйн отпрянула, сердце ухнуло вниз... Но когда кони остановились у ристалища, девушка выдохнула.       — Ноа?.. Лестер?..       Лестер спешился, не дожидаясь, пока лошадь остановятся окончательно. Подбежав к Грегу, он порывисто обнял друга, едва не сбив его с ног.       — Господи, живой! — почти вскрикнул он. — Я думал, тебя уже нет! Мы слышали, что после того, что случилось, ты...       Голос его дрогнул. Лестер шумно выдохнул, отпуская Грега:       — Проклятье на этих... на этих кардиналах! Эта сволочь пришла в город будто пеплом дышать.       Грег молчал. В его глазах не было слёз, но пустота читалась в каждом движении.       Ноа, всё это время остававшийся в седле, поморщился:       — Тошно на всё это смотреть. Горе одно, а слов вокруг — гора целая.       Лэйн, до того стоявшая в стороне, наконец вышла из-за деревьев.       — Вы нас напугали, — сказала она спокойно, с лёгкой укоризной. Ноа спрыгнул с коня и ответил, поправляя поводья:       — Понятно, почему испугались. Весь город сейчас трясётся. Неудивительно, что любое копыто звучит как сигнал к тревоге.       Лестер, как будто и не слыша, начал возбуждённо говорить:       — Слушайте. Я был у отца. Он вчера сидел с Борисом Романовым, когда кардиналы туда пожаловали. Сказали, что разыскивают кого-то — какого-то тёмного мессию. Так-то и сказали!       Ноа усмехнулся, перекрестив руки:       — "Тёмного мессию". Тоже мне. Они, как видно, от скуки уже призраков ищут.       — А вот Борис Романов не смеялся, — нахмурился Лестер. — От всех слухов отмахнулся, но приказал готовить комнаты. Сказал: “Пусть гостят сколько хотят.” А ты ведь знаешь, что это значит — если уж Борис говорит «гостить», значит, поселились надолго.       Грег посмотрел на него с гримасой, на которой злости было больше, чем боли:       — Значит, осели. Будут искать кровь и страх. А у нас — и того, и другого хватает.       Повисла тишина; только кони фыркали и шевелили копытами, разбрасывая снег.       Лестер чуть тише сказал:       — По всему городу люди тревожатся, но и духом не падают. Ночью будут собираться у старого костра, в лесу за рекой. Говорят, хотят почтить память твоего отца, Грег. Хотят сплотиться, зажечь огонь, чтобы хоть немного прогнать эту черноту.       Грег вздохнул, взгляд его стал мягче.       — Костёр перед Рождеством... Отец бы обязательно пошел. Любил он огонь — говорил, что только в нём и можно очиститься.       Ноа пожал плечами, вороша носком сапога снег:       — Только бы этот костёр не стал пожарищем в наших домах.       Лэйн подошла ближе, тихо коснувшись руки брата.       — Мы пойдём, — сказала она. — Ради того, чтобы не дать страху победить. Я тоже чувствую этот страх, как он давит, и я становлюсь перед ним всё меньше. Не хочу этого.              Лестер чуть заметно улыбнулся:       — Вот это по-нашему.       Снег усиливался, мелкими блёстками ложился на плечи и волосы. Все трое стояли в тишине, пока над ристалищем не застыл вечерний воздух — прозрачный, звенящий, как струна.

***

      Ночь спустилась на Ротков тихо. За рекой, где редкие ели склонялись под тяжестью инея, уже пылал костёр — высокий, золотисто-красный столб света пробивался через сумрак, подсвечивая снежные поляны и лица собравшихся людей. Ветер то и дело приносил оттуда горячие всполохи и обрывки смеха.       Горожане теснились вокруг огня: женщины в тёплых платках, мужчины с закопчёнными кружками, старики, кутающиеся в шубы. Рядом метались актёры — часть в масках, часть уже с размазанным гримом после дневного представления. В пламени их лица казались то звериными, то ангельскими. Кто-то играл на свирели, кто-то стучал в бубен, а дети кружились в хороводе, улюлюкая сквозь снег.       У самой кромки огня стоял огромный чугунный котёл, в котором варился напиток из мёда и пряностей. Его аромат смешивался с запахом хвои и пепла, наполняя воздух терпкой сладостью. Над всем праздником вились искры — как крошечные частицы света, не желавшие умирать.       Из мрака наконец вышли новые участники: Лэйн, укутанная в шерстяной плащ; рядом Ноа, бодро шедший с кружкой наперевес; чуть позади — Лестер, громкий, жестикулирующий, словно опасаясь тишины, и мрачноватый Грег, чья тень тянулась к костру длинной полосой.       — Всё-таки собрались, — сказал Ноа, оглядывая толпу.       Лэйн остановилась, зачарованно глядя на пламя. Казалось, каждый вздох костра отзывался эхом в её груди.       — В этом есть что-то древнее, — произнесла она. — Словно время вокруг замирает.       Ноа кивнул:       — Может, замирает. А может, просто слушает, что мы скажем.       Среди толпы мелькнула знакомая фигура — белый грим, простой наряд, плавное движение рук. Ян стоял у противоположного края костра. Свет играл на его лице, делая черты призрачными, почти нереальными. Он заметил Лэйн прежде, чем она увидела его. Несколько мгновений Пьеро — или Ян под его маской — стоял неподвижно, как статуя. Затем взгляды их встретились. Между ними будто прошёл тихий ток — лёгкий, но ощутимый. Ян едва заметно кивнул, не решаясь приблизиться, словно каждое движение могло спугнуть это хрупкое мгновение.       Тем временем шум вокруг начал стихать. Горожане, заметив Грэга, один за другим оборачивались. Сначала просто смотрели, потом кто-то из стариков, сняв шапку, тихо произнёс:       — Сын Фёдора. Пусть Господь примет душу твоего отца.       За ним — второй, третий. Люди начали опускать головы, а старшая женщина, в морщинистом лице которой светился мягкий огонь, вынесла к костру венок из можжевельника и шепнула:       — По древнему обычаю — возжигаем в память. Пусть чистый дым унесёт скорбь.       Она бросила венок в огонь — тот мгновенно вспыхнул зелёным, воздух запах горькими веточками. Огонь загудел, будто отвечая молчаливой молитве.       Лэйн подошла ближе, украдкой взглянув на Грэга. Он стоял неподвижно, только пальцы на рукояти меча сжались сильнее, чем прежде.       — Всё хорошо, — тихо сказала она. — Пусть боль уйдёт вместе с дымом.       Грег кивнул. Только губы едва заметно дрогнули.       Вокруг костра начали выстраиваться ряды. Старики уселися на бревна, и один из них — с густой седой бородой, в чёрной шинели, — поднял руку. Толпа смолкла.       — Эй вы, молодые… думаете, всё зло родилось теперь, с приходом кардиналов? А нет. Зло древнее, как сам свет. Когда-то, задолго до того, как наши земли назывались Ротковом, над ними властвовали два брата — два бога. Один — Отец, тот, что даровал жизнь, свет и милость. Другой — Ирод, ревнивый и тёмный, что хотел властвовать даже над смертью.       Народ замер; даже дети перестали шептаться. Лишь костёр потрескивал в паузах, словно поддакивал старцу.       — Сошлись братья в битве. Долго длилась она — семь зим и семь весен. И победил Отец, но от той победы стал умирать сам. Душу свою раздробил и оставил в людях, чтобы свет его не угас.       Другой старик, с густыми бровями, подхватил:       — Но перед смертью он оставил послание, вырезанное в камнях, что теперь под храмом нашим лежат: “Когда брат мой вернётся и пропоёт имя Сына своего, начнётся Конец. Ибо сын Ирода станет рождением мрака, что сотрёт границы неба и земли. Тогда восстанут избранные — носители светлого остатка моей души. Их клинки станут дорогами между мирами. Они удержат человечество, пока последняя искра не погаснет.”       По толпе прошёл тихий ропот. Кто-то перекрестился, кто-то поднял воротник, словно от внезапного холода.       Третий, худой, почти прозрачный старик, заговорил медленно, с шепотом, как будто рассказывая тайну, не предназначенную для чужих ушей:       — Избранные — не святые. Они не рождаются в храмах. Их судьба — быть между светом и тьмой. Одна часть их души принадлежит Богу умирающему, другая — грядущему. Если хоть один оступится — равновесие рушится.       Лэйн сидела, не отрывая взгляда от огня. Её дыхание смешивалось с паром вечера; в глазах отражались искры костра.       Ноа, сидевший рядом, покачал головой, заметив настроение сестры:       — Не ведись. Старики всегда знают, когда говорить о конце. Особенно когда конец уже им дышит в спину.       Актёры держались особняком — ближе к теням, где тепло угадывалось больше по запаху дыма, чем по свету. Ян сидел, уставившись в пламя, а рядом, обняв колени, устроился Пилеон. Анхея подбрасывала сучья в костёр и тихо насвистывала что-то под нос:       — Слышали, что старики говорили? Про подземное послание, что под храмом лежит.       Павел фыркнул, почесав затылок:       — Эти сказки рассказывают везде, в моей деревне, помните? Мы с вами под каждый кирпич там заглянули.       — Ну пока единственная нормальная зацепка, — заметил Пилеон, подаваясь вперёд. Мы ведь не зря здесь.       Ник, задумчиво глядя на других, нахмурился:       — Церковь не пустит туда кого-то с улицы.       Пилеон усмехнулся, будто уже всё просчитал:       — А, скажем, детей приходского священника?       Он выразительно посмотрел в сторону Лэйн и Ноа, сидящих поодаль, ближе к горожанам. Ноа рассказывал что-то Лестеру, а Лэйн молча слушала, с кружкой горячего мёда в руках.       — Я узнавал в городе. Они — приёмные дети пастора Михаил. Если кто и сможет нас провести, так это они.       Ян поднял взгляд от огня. В его глазах мелькнула тень раздражения.       Тем временем Лестер уже нашёл себе занятие — добыл старую лютню, проверил струны и бодро подошёл к Ноа.       — Эй, певец! — окликнул он. — А ну давай, порадуй нас своей балладой.       — Серьёзно? — усмехнулся Ноа, поднимая бровь. — После всего, что мы услышали, тебе песен захотелось?       — Вот именно поэтому и захотелось! — воскликнул Лестер. — Мы живы, чёрт возьми, и праздник никто не отменял. А твой голос, братец, как раз то, что нужно, чтобы согреть душу.       Ноа протянул руку, взял инструмент, звякнул струнами.       — Ладно. Только одну.       Толпа вокруг оживилась. Люди стали стягиваться ближе, подхватывая первые строки простой, весёлой песенки про дорогу, вино и про то, как зима — всего лишь повод сидеть вместе у огня. Слова подхватывали десятки голосов, и вот уже смех и мелодия снова наполнили воздух.       Но вдруг один за другим голоса стали стихать. Люди оборачивались к ограде лесной тропы, откуда показались всадники с факелами. Снег искрился под их копытами.       Впереди ехал Борис Романов в тёмной шубе, а рядом с ним — несколько кардиналов в чёрных плащах. Замыкал их строй высокий человек в военной форме — генерал Дмитрий.       Толпа замерла. Никто не решался вздохнуть. Даже лютня смолкла в руках Ноа. Борис осмотрел площадь, поднял ладонь и спокойно сказал:       — Не смотрите на нас так. Гуляйте.       Люди нерешительно задвигались, звуки опять стали оживать, хотя веселье чувствовалось теперь натянутое, как струна.       Грег стоял, не сводя взгляда с генерала. Глаза его потемнели.       — Это он... — прошептал парень. — Он отдал приказ стрелять в отца на ярмарке.       Ноа схватил его за плечо:       — Не смей. Не здесь и не сейчас.       Лэйн встала между ними:       — Грег, прошу.       Напряжение висело в воздухе. Грег выдохнул и отступил, сжав кулаки.       — Ладно. Не сегодня, — не простившись с друзьями он покинул праздник. Троица молча проводила его взглядом в темноту.       Генерал Дмитрий сидел в седле неподвижно, глаза его внимательно скользили по лицам горожан — будто он выискивал кого-то. Иногда он наклонялся к Борису и тихо спрашивал.       Тот отвечал вполголоса.       — Кто этот?       — Это местный мельник, надёжен, семья старая.       — А тот?       — Купец. Торгует мёдом, ничего примечательного.       Взгляд генерала остановился на компании у самого костра. Дольше всего он задержался на Лестере.       Борис, уловив это внимание, негромко произнёс:       — Этот — из хорошей семьи. Сын боярина. Голова горячая, но сердце верное. Знает людей, умеет говорить с ними.       Дмитрий чуть склонил голову и, соскакивая с коня, сказал:       — Позовите его.       Лестер с преувеличенно бодрой улыбкой шагнул вперёд, переглянувшись с Ноа.       — Ну, — усмехнулся он, — похоже, мою скромность оценили по достоинству.       — Похоже, оценили твою болтливость, — пробормотал Ноа.       Лэйн нахмурилась:       — Будь осторожен. Романов не зовёт просто так.       Лестер подмигнул ей, обернувшись на ходу:       — Осторожен — моё второе имя.       Он подошёл к Борису и низко поклонился. Того осенило одобрительной тенью улыбки, и он пригласил Лестера в узкий круг, где черные плащи кардиналов шевелились, словно языки пламени. Дмитрий молча следил за ним, оценивая слово за словом, движение за движением. Молчал долго, потом спросил ровно:       — Молодой человек, вы ведь знаете этих жителей?       — Конечно, господин генерал. Ротков — мой дом.       — Это хорошо, — ответил Дмитрий. — Такие нужны.       Борис между тем держался напряжённо, словно что-то недоговаривал, но виду не подавал.       Когда разговор закончился, Лестер вернулся к друзьям — в лице его смешались азарт и лёгкое беспокойство.       — Поздравляйте, кажется, я теперь достоин доверия самых влиятельных задниц города.       — Или их цепей, — без улыбки сказала Лэйн. — Что они хотели?       — Поговорить о народе, о порядке, — ответил Лестер двусмысленно.       Праздник постепенно подходил к концу. Кто-то снова запел, но уже тише, без прежней радости. Люди начали расходиться, только старики сидели неподвижно, будто стараясь продлить дыхание огня.       И вдруг Дмитрий, встав перед костром, громко произнёс так, чтобы слышали все:       — Люди Роткова! От лица кардиналов и по воле господина Романова объявляю — завтра к рассвету начнём набор в добровольный отряд. Всем, кто желает послужить городу, представится возможность проявить себя.       Толпа зашевелилась. Кто-то настороженно спросил:       — А зачем отряд, господин генерал?       Дмитрий оглядел собравшихся, голос его прозвучал глухо, но твёрдо:       — В лесах завелись твари. Дикие, бесовские. Убивают скот, тревожат дороги. Мы поможем освободить округу.       Он сделал паузу, потом добавил, чуть тише, но так, что услышали все:       — А если добровольцев не найдётся, доблесть придётся проявлять принудительно.       Лица вокруг стали серыми. Кто-то крестился, кто-то уводил детей, кто-то просто молчал, глядя в пепел костра.       Лэйн шепнула:       — Дикие твари… Разве кто-то жаловался на нападения?       Ноа медленно покачал головой:       — Не тварей они ищут. Людей.