IV. Проверка доверия

Тяжелый ящик с сочными красными яблоками взгромоздился на прилавок. Ровно между ящиком со сливами и ящиком с вишнями. Марк отряхнул руки, смахнул со лба выступившую испарину. Летняя жара сводила с ума. Ужасно хотелось пить. Рубаха вся скомкалась, прилипла к мокрой спине. Воняло от него, наверное, как от жалкого бездомного в подворотне. Впрочем, Марк недалеко ушел от этого понятия. Дома у него нет? Нет. Значит, бездомный. В подворотне, благо, все-таки не спит. Приютила добрая женщина миссис Смит. Добрая — это, конечно, громко сказано. Рука у нее тяжелая, работать заставляет за двоих. Но сердце не каменное, сжалилась над сиротками — пустила Марка с маленькой сестрой к себе. Если бы родители не умерли, он бы сейчас учился сражаться и готовился к вступлению в Совет… Впрочем, нет. Он бы и без этой трагедии не пошел к ним. Если бы не тот злосчастный день, пятнадцатилетнему Марку Торнтону не пришлось бы сейчас складывать тяжелые ящики на рыночный прилавок под палящим зноем ради одного шиллинга. Ему не пришлось бы потом бежать раздавать письма по всему городу, чтобы заработать еще пять. Он бы… Кто знает, кем бы стал Марк Торнтон? Он бы точно не связался с Советом. Марк думает, что он бы знакомился со всякими знатными особами. Молодыми незамужними красавицами с большим приданым. Обязательно выше его по статусу, чтобы можно было зажить лучше, чем родители. Обязательно обычную девушку, не охотницу. Никакой связи с Советом! Он бы женился на ней и в ус не дул. Не вонял бы сейчас потом и многодневной грязью. Курил бы дорогие сигары с важными мистерами в роскошной курительной или мужских клубах. Танцевал на балах, вкушал яства с модными французскими названиями. Где эта жизнь, скажите на милость, s'il vous plaît? Как случилось его последнее занятие французским в двенадцать лет, так и не предвиделось случая воспользоваться. Джентльменом мог быть. А сейчас что? Миссис Смит подзатыльника дает. — Чего задумался? Вон там еще два. Поднимай, поднимай, — не дремлет, следит орлиным взглядом. И помечтать толком нельзя. Нелепая жизнь бродячего мальчишки. Сейчас закончит с ящиками, получит жалкий шиллинг и очередной подзатыльник, потому что «криво поставил» — а потом бегом-бегом письма раздавать. Одно радовало в почтальонской беготне — Габриэль. В мыслях Марк звал ее Гэбби, но обращаться к ней следовало «мисс Уайетт». Знала бы она, как он рос до потери семьи, позволила бы и «Гэбби», но сейчас он уличный мальчишка, а она — дочь адвоката. У нее белокурые волосы, всегда уложенные в аккуратные прически, нежные платья с кружевами и атласные туфельки. А у Марка? У Марка всклокоченные немытые смоляные волосы, одежда, которую ему откуда-то позаимствовала миссис Смит, и гора мрачных секретов за спиной. Отец Гэбби, мистер Уайетт, получал много писем каждую неделю. Это радовало, потому что означало больше встреч с Гэбби. Ей было шестнадцать, ее уже начинали приглашать на изысканные званые вечера, чтобы кучка зализанных джентльменов могла заприметить миловидную молодую мисс. Гэбби это не нравилось. Она говорила, что все как-то не по-настоящему, слишком приторно. Марку нравилась Гэбби. Она улыбалась ему каждый раз, когда замечала в окне за полупрозрачной ажурной шторкой. Иногда, пока не видела прислуга, выбегала через черный ход и выносила ему кремовое пирожное. Обязательно задерживалась дольше положенного. Почему Гэбби так себя вела, Марк не очень понимал — для нее он ведь всего лишь местный оборванец, — но от широкой улыбки и тонкой протянутой ручки с пирожным веяло настоящей искренностью. Марку нравилась Гэбби, но ему не везло с друзьями. Не только потому что секреты у него были страшные, но и потому что сам ощетинился с раннего детства. Если жизнь била, Марк бил в ответ в два раза сильнее. Доверие — материя хрупкая, способна рассыпаться от одного неверного шага. Марк Торнтон давал всего один шанс на проверку доверия. Дом Уайеттов. Экономка забрала письма и спровадила прочь. Неприятная у них была экономка, смотрела так презрительно, будто он тараканов ей в дом подносил. Да, не джентльмен, но и она не графиня, уж простите! Образование-то у Марка получше будет. Марк заозирался по сторонам, прищурился, чтобы разглядеть лицо Гэбби в окне. Не видно никого. Может, на занятиях своих сидит, аккуратным почерком буквы выводит. — Марк! — шепнула Гэбби из-за угла дома и поманила его ручкой к себе. По каменной дорожке меж розовых кустов и за угол, в желанную прохладу тени, куда жаркое солнце еще не успело заглянуть на своем ежедневном маршруте. Гэбби стоит на террасе, потом спускается быстро по ступенькам и просит следовать за ней. Ведет куда-то в глубь сада, между аккуратно постриженных кустов. — Разве мне сюда можно? — спрашивает Марк, следуя за ней. — Нет, но никто не узнает, — лукаво улыбается Гэбби. — Папа уехал в город, а прислуга нас не увидит, я позаботилась об этом. У нее в руках корзинка, и Марк пытается понять, что она такое задумала. Гэбби останавливается под широким дубом, с одной стороны заросшие розы, с другой — каменная ограда. Открывает корзинку, достает узорчатое покрывало и расстилает на траве. — Садись. Марк послушно садится и старается не выдавать своего удивления. Гэбби достает пару яблок — не менее сочных, чем у миссис Смит, — пирожные и блюдце клубники — такой крупной и ярко-алой, что слюна скапливается на языке. — Пожалуйста, угощайся. Папа ничего не узнает, — Гэбби скромно улыбается. Марк долго смотрит на клубнику. Не выдерживает, берет одну крупную ягоду и закидывает в рот. Сочно, сладко. Ничего вкуснее Марк уже давно не пробовал. Когда на лице расцветает блаженная улыбка, а глаза закрываются от наслаждения, Гэбби смеется. После пирожного с тающим во рту кремом Марк берется за яблоко и откидывается спиной на покрывало. Нога на ногу, локоть под голову, веки прикрыты. Совсем не по-джентльменски! Во рту хрустит освежающая мякоть. Красота! Будто и не его жизнь вовсе. — Ты не похож на уличного мальчишку, — подмечает Гэбби, осторожно взглянув на него. — Двигаешься не так, как они, ведешь себя более сдержанно, воспитанно. Даже говоришь более искусно, будто бы тебя кто-то учил. — Хм… — Марк только мычит и откусывает еще кусок от яблока. Не рассказывать же ей про свою мертвую семью и почему он всего лишился? Не тот момент, слишком хорошо сейчас. Не поверит же. Можно было притворяться дураком и не играть во всякие роли. Был бы он сейчас пятнадцатилетним джентльменом, разрешили бы ему вот так просто сидеть в кустах с Гэбби сокрытыми от всех глаз? Конечно, нет. Ему и сейчас нельзя, но уже как-то плевать. Погонят со двора обзывательствами, да и только. Ничего хуже того, что с Марком Торнтоном случалось, уже не будет. — У меня много секретов, — отмахивается Марк. — Например? — Гэбби не отстает. — Расскажи мне хотя бы один. — Это страшные секреты. Вам такое слушать не стоит, мисс Уайетт. — Я не боюсь, — упрямится Гэбби. — У меня тоже есть секреты. Я расскажу тебе один, и ты расскажешь мне один. Договорились? Марк усмехается с закрытыми глазами, ничего не отвечает. Гэбби принимает молчание за согласие, осматривается так, будто скажет сейчас что-то непозволительно ужасное, и шепотом начинает: — Вчера я была у мистера и миссис Леннард. Они очень хотели, чтобы я познакомилась с их сыном Джозефом. Один раз я с ним потанцевала, и он оказался таким неприятным! У него кривые зубы и уши торчат. И говорит он так заносчиво и вычурно, прямо расстилается. Он весь вечер преследовал меня, и я никак не могла отделаться от него. В общем, когда он отвлекся на беседу с кем-то, я специально подхватила мистера Стэнли, другого джентльмена, и спряталась с ним на балконе, — Гэбби засмущалась и вся раскраснелась. — Когда Джозеф Леннард нашел нас, он оскорбился и больше никогда не подходил ко мне. Он, наверняка, рассказал об этом родителям, потому что миссис Леннард провожала меня очень презрительным взглядом. Я думаю, она пустит слух и постарается запятнать мою честь. Марк едва сдерживал себя, чтобы не рассмеяться. Милая наивная Гэбби! Что она может знать о страшных секретах? — Тебе кажется это смешным? — возмутилась она и нахмурилась. — Вовсе нет, — Марк сел на покрывале и посмотрел на Гэбби серьезно. — Совсем не кажется. Я сохраню ваш секрет, обещаю. — Хорошо. Теперь твоя очередь. Марк глубоко вдохнул. Гэбби хорошая, она искренняя. Она спряталась от прислуги и угостила его самой вкусной клубникой, которую он только пробовал. — Хорошо, только не пугайтесь. Я могу проникать в головы других людей. — Как это? — недоумевала Гэбби. — Мысли читать? — Не совсем. Я могу просматривать чужие воспоминания. А еще заставлять людей видеть то, что я сам пожелаю. Насылать иллюзии. Гэбби хмурилась. Было видно, что ей тяжело в это поверить. — Это магия какая-то? Ты фокусник? — Я не фокусник, — Марк уже пожалел, что рассказал об этом. — Я таким родился… Могу попробовать доказать. Она замешкалась, но все же нехотя кивнула. Марк заглянул ей в глаза. Красивые зелено-голубые глаза, цвета озера под ярким солнечным светом. Нырнул в пучину чужих воспоминаний, окунулся в пузырь из эмоций, чувств и цветных образов. — Вы не хотели танцевать с Джозефом Леннардом, потому что вы его увидели и ничего не почувствовали, — начал Марк. — Вы надеялись, что у него будут синие глаза, а не карие, черные волосы, а не светло-русые. Он разговаривал как истинный джентльмен, но вам было скучно с ним. Вы убежали на балкон вместе с мистером Стэнли, но и он совсем не удовлетворял ваши фантазии. Стэнли понял все иначе, и уж было решил, что завоевал место в вашем сердце. Он попытался вас поцеловать, но вы испугались и убежали. Вы не хотели внимания ни Леннарда, ни Стэнли, потому что думаете постоянно о другом. О другом, с которым никогда не сможете быть, потому что он… Марк замолчал. Вынырнул из разума Гэбби и заморгал. Она часто задышала, замотала головой и раскраснелась то ли от смущения, то ли от злости. Розовые губы предательски задрожали, как и ладошки, которые со страха вцепились в оборки платья. Гэбби вскочила. — Убирайся! Она отказывалась смотреть на Марка. Прятала глаза, тряслась всем телом и обхватывала себя руками. — Мисс Уайетт, я… — Убирайся! — повторила она громче и указала пальцем на главные ворота. — Я не хочу тебя видеть. Больше никогда не заговаривай со мной. Все было совсем не так! Не так, слышишь?! Гэбби всхлипнула и убежала, скрылась за кустами, где-то прощально хлопнули двери дома Уайеттов. Марк тяжело вздохнул. Ему не нравилось играть роли, ему не нравилось притворяться. Он надеялся оставить все это в прошлом и говорить всегда прямо, не скрывать, не таить. Однако люди не любили прямоту, боялись честности. Может быть, ему стоило вновь надеть маску и бросить искренность. Марку Торнтону не везло с друзьями, тогда, возможно, стоило оставить эти попытки. Доверие — роскошь, которую он себе позволить не может.