Наша любовь в закрытом конверте

Пушкарева пронеслась по ведущим к президентскому кабинету коридорам, едва не сбивая собой углы. Брошенный Машей вместо приветствия вопрос о том, запланировал ли что-то господин Зорькин для своей невесты на этот праздничный вечер, придал ей небывалого ускорения еще у лифтов. Одна только мысль о необходимости вновь судорожно сочинять что-то на ходу сейчас казалась слегка тошнотворной. Не говоря уже о том, что, удовлетвори она любопытство Тропинкиной сегодня, завтрашний день тоже не обошелся бы без требовательного запроса на продолжение истории. А в отличие от правды, которую, как известно, говорить легко и приятно, ложь — притом ложь махровая, многослойная — давалась Кате тяжело и ощущалась гадко. Помнится, в одну из ночей, истерзанных тщетными попытками заснуть, в ее голове даже промелькнула мысль о том, что недурно было бы как-то фиксировать для себя наспех воздвигнутую ими с Колей хлипкую легенду, чтобы ненароком нигде не запутаться в показаниях. Хороши бы были эти записки неумелой интриганки… Впрочем, действительно ли такой уж неумелой? Вот, например, отчаянное «Я никогда не вру! Меня не так воспитали!» неделей ранее у «Лиссабона» прозвучало очень даже убедительно, а между тем, едва ли могло бы быть дальше от истины. Вообще, весь тот клятый вечер был откровенно дурной затеей с самого начала. В здравом уме Катя ни в жизни не стала бы настаивать на том, чтобы показаться вместе там, где как пару Андрея с Кирой знал едва ли не каждый второй. Но от услышанного в тот день раздосадованного «Ты себя опозоришь!» у нее совершенно сорвало резьбу… «Завтра все сливки Москвы будут обсуждать, как Жданов младший вывел в свет свою обезьянку!» — в удовольствии блеснуть своим прицельно жалящим остроумием Малиновский отказывал себе крайне редко. Интересно, как быстро скисли бы эти сливки, стань их со Ждановым сговор достоянием общественности? Или весь московский бомонд, напротив, щедро наградил бы сбившегося с пути президента своим сочувствием? Еще бы: с его-то страстью до прекрасного обречь себя на ночи с дурнушкой во имя спасения семейного дела — тут любой бы растроганно всплеснул руками! Вообще-то, учитывая то, сколь свободно Андрей с Малиновским обсуждали нюансы своего замысла, удивительно, как она умудрилась не разгадать его раньше. Будто и не замечала шепотков и гоготливых ремарочек, которыми эти двое все это время обменивались буквально у нее под носом. Или предпочитала не замечать? Как бы то ни было, создавать комфортные условия для реализации плана «Спасти рядового Жданова» она в тот день уж точно была не намерена. А потому, когда Андрей, зажав ее в проеме между каморкой и своим элегантно обставленным кабинетом, принялся задушенно умолять о возможности поговорить, Катя рассудила, что (пусть даже и временный) пропуск в его мир — небольшая плата за душевные метания, что неизбежно настигнут ее в ходе этой беседы. — А я думала, вы позволите мне самой выбрать, где мы проведем сегодняшний вечер. — Да? Ну да. Конечно, Кать… — Я хочу поехать в «Лиссабон». — В «Лиссабон»?! Катя, но ведь… — О, не беспокойтесь, Андрей Палыч, я отлично представляю себе, что это за место. Смотреть на то, как он пытается скукожиться, вжав голову в плечи и постоянно озираясь по сторонам, было смешно и больно. Сама же она поначалу чувствовала себя на удивление раскованно. Говорила громко и отчетливо, не стесняясь привлекать внимание людей за соседними столиками, беззастенчиво сверлила взглядом каждую подходившую поздороваться с Андреем девушку, заказала себе водки, да так невозмутимо, будто хоть раз пробовала в своей жизни что-то крепче припасенного родителями на Новый год шампанского. Словом, делала все для того, чтобы ее присутствие рядом со Ждановым не осталось незамеченным. Глупо… Глупо, нагло, почти по-детски настырно она пыталась ухватить за хвост последнюю ускользавшую от нее призрачную возможность вновь поверить Андрею. Убедиться, что он способен находиться с ней в обществе, не сгорая со стыда. Почувствовать робкую надежду на то, что, пусть их связь и началась с отвратительного своей циничностью обмана, она все же была ему дорогá. Надежду, подаренную не столь же пылкими, сколь и лживыми, признаниями; не наполненными страхом и обидой попытками удержать ее при себе; а его спокойствием, уверенностью, готовностью пренебречь чужим мнением ради возможности побыть рядом. Находясь с ней среди всех этих людей, он едва ли всерьез рисковал вызвать подозрения у своей невесты. Доложи ей кто об этом «свидании», хватило бы нескольких слов о сорвавшейся назначенной в этом ресторане поздней деловой встрече, чтобы все появившиеся у Киры вопросы вмиг отпали. Будем честны, в минувшие месяцы Андрей вполне успешно скармливал ей и гораздо менее правдоподобные отмазки. Да и от публичного взаимодействия — притом куда более недвусмысленного — с привлекательными женщинами его никогда так не колотило. Нет, очевидно, одно только присутствие здесь в ее обществе заставляло Андрея чувствовать себя оскандалившимся. Смотреть на его ерзанья больше не было никаких сил. На улице возле ресторана Жданов стал не в пример смелее. Отмахнувшись от брошенного ею в сердцах «Я не хочу тебя больше видеть!», он вдруг оказался так близко, что она, вновь кляня себя за слабохарактерность, застыла, пытаясь уловить в его чертах хотя бы искорку тепла, нежности... Разглядеть в его глазах хоть что-нибудь, кроме отчаяния. Отчаянием же был наполнен и поцелуй, в который Андрей настойчиво вовлек Катерину, сжимая ее в своих руках так крепко, словно это больное, безысходное стремление к сиюминутной близости и впрямь могло заставить вновь безоглядно ему довериться… Вернуть ту Катю, что ловила каждое его слово и готова была воспарить до седьмого неба, услышав в свой адрес глупый заученный им комплимент. Нет, пожалуй, уже не могло. Не теперь, когда среди всех разрывавших ее чувств громче всех кричало желание бежать отсюда со всех ног. Скрыться, спрятаться, обернуться тяжелым одеялом, забаррикадировавшись в своей комнате, и больше никогда не казать носа из этого убежища, — что угодно, лишь бы хоть ненадолго обезболить себя от отчетливого понимания: то, что когда-то было пределом ее самых смелых мечтаний, сейчас отзывалось внутри гневом, стыдом и страхом. Гневом, обращенным одновременно и на себя, и вовне; стыдом за преданные принципы и бессилие перед собственными эмоциями; страхом за будущее, которое неминуемо наступит, разделив ее жизнь на «до» и «после», стоит только дать Андрею понять: она все знает. Разогнавшаяся карусель воспоминаний резко затормозила, когда, достигнув наконец рабочего места и, по счастью, не встретив больше никого по пути, Катя увидела на своем столе коробку. Чего под влиянием всей нелепости происходящего хотелось больше: рассмеяться или расплакаться, — было не понять. Под грузным красным бантом красовалась упаковка все тех же, видимо, закупленных оптом для нужд коллектива «рафаэлок», которыми Федя встречал сегодня всех у входа. Лишь масштаб теперь был посолиднее: вместо трех конфеток, завернутых в прозрачный пластиковый фантик, — широкий цилиндр из белого картона с горой кокосово-сливочных сладостей внутри. Еще бы: чем внушительнее проблема, которую можно попытаться решить корпоративными презентами, тем больше сам подарок. Еще и открытка впридачу! Видно, когда речь шла о сохранности активов целой компании, лозунг «Вместо тысячи слов» звучал недостаточно убедительно: следовало подстраховаться.

«Не будь мир так жесток к влюбленным, в этот особенный вечер мы были бы вместе. Будь моя воля, весь сегодняшний день я провел бы только с тобой. С тобой одной. Потому что и в сердце моем теперь только ты».

Конечно же… Ведь именно сегодня возвращается из Праги Кира, — горько усмехнулась Катя, выпуская открытку из чуть подрагивающих пальцев. Оттого, как стройно эти слова рифмовались с обещаниями, на которые был щедр Денис в тот вечер, когда ее наивность и доверчивость принесли ему победу в том гнусном споре, хотелось взвыть. Почему… ну почему этот злосчастный день не мог быть самым обычным и ничем не примечательным?! Таким же, как и все другие? Доколе эти воспоминания будут догонять ее всякий раз, случись кому-то упомянуть эту увешанную романтическими клише дату? Да и сам Андрей… Сейчас это послание казалось Пушкаревой чуть ли не намеренной жестокостью с его стороны. Впрочем, разве имела она основания полагать, что ту исповедь о первом пережитом ею предательстве он принял близко к сердцу? Сохранил в памяти все подробности, которыми у нее тогда хватило сил поделиться? Едва ли. Быть может, он и строк-то этих не писал, вновь отдав все на откуп Малиновскому. В любом случае подыгрывать срежиссированному этими двоими спектаклю, захлебываясь ненавистью, она больше просто не могла. От одной же мысли о том, чтобы решиться наконец расставить все точки над «и», ее сковывало холодным до ломоты в костях ужасом: окончательная потеря контроля над ситуацией — то, с чем Андрей едва ли готов будет смириться. Кто знает, какую тактику он выберет в столь стесненных обстоятельствах: попытается ли преподнести ей очередную сладкую ложь в попытке вновь расположить к себе, или же, оценив риски, перейдет к менее мягким методам воздействия? Кто знает, ведь угрозы, судя по всему, они с Малиновским ожидали нешуточной, явно оправдывающей любые, даже самые спорные меры… «Я понимаю, что тебе приходится наступать себе на горло, но дело того стоит! Не забывай, что коварный Николай Зорькин жаждет нашей крови и ждет не дождется, когда мы совершим неверный шаг. Тогда ЗимаЛетто уплывет к нему, а мы с тобой пойдем побираться». Она уже сто раз прокляла тот день, когда втянула лучшего друга во всю эту историю. Нет, не рассказав о вскрывшемся обмане. И даже не зарегистрировав Кольку в роли директора НикаМоды… Тут все началось куда раньше. Весь «женсовет» так завелся, стоило Амуре тогда за обедом нагадать ей неистовой силы взаимную любовь. Со всех сторон сразу посыпались вопросы, догадки… Когда прозвучало имя Андрея, у нее аж поджилки затряслись, как у нашкодившего школьника в кабинете директора. Вот и сбрехнула с три короба про Зорькина, великого и ужасного успешного и богатого, да еще и влюбленного в нее без памяти. Остаться бы равнодушной ко всему этому трёпу, так нет же! Девочки были, по сути, единственными, кто отнесся к ней здесь по-человечески, пусть поначалу они, вернее всего, и приняли ее в свой круг, по большей части, забавы ради. Словом, осадить их пыл ни язык не повернулся, ни рука не поднялась.

***

Катерина просидела в своем кабинете безвылазно до самого обеда. Хлопок с силой распахнутой двери, раздавшийся вскоре после того, как она, все же придя в себя, наконец приступила к работе, лишь заставил ее глубже вжаться в кресло в предчувствии неловких объяснений. После того как их ужин в «Лиссабоне» завершился для нее самой бесславным побегом, для Жданова же — недоуменным разочарованием, Катя всеми силами старалась оставаться непроницаемой для его внимания: вела себя нарочито отстраненно, при первой же возможности, прикрываясь ворохом работы, ускользала к себе в каморку, на корню обрубала любые попытки поговорить. Такое показное безразличие, пусть и с переменным успехом, но все же удавалось ей. Пока Андрея не угораздило ввязаться в драку с Колей, еще и на глазах у доброй половины коллектива. Прощения за ту пощечину она попросила, но вот искреннего сожаления, надо сказать, не испытывала: впервые с того момента, как пособие по ее соблазнению попало к Пушкаревой в руки, она позволила своему гневу вырваться наружу в полную силу. И сила эта теперь, признаться, только пугала ее. Сам же Жданов, кажется, воспринял принесенные извинения как приглашение к примирению. Вот тебе и результат, — вздохнула про себя Катя, перебирая пальцами петли нацепленного на крышку подарочной коробки махрового алого банта. Судя по тому, что за минувшие полдня Андрей, вопреки своему обыкновению, однако к ее недолгому призрачному облегчению, ни разу к ней не заглянул, он, вероятно, ожидал с ее стороны ответного шага. Беспокойные, словно нарочно шаркающие, шаги за дверью, постоянные покашливания, — все будто призвано было напомнить о его присутствии. В этой борьбе на истощение ей было в любом случае не победить: как-никак путь ко всем благам цивилизации неминуемо пролегал через президентский кабинет. А потому, рассудив наконец, что зрелость проявить никогда не поздно, она все же решила предпринять вылазку к кофе-автомату. — Катя, я уж было собрался звонить вам на домашний: думал мы вас на сегодня потеряли, — реакция мужчины была молниеносной. — Добрый день, — бодро выпалила Пушкарева, намереваясь во что бы то ни стало сохранить сугубо профессиональный тон, — я на своем рабочем месте с самого утра, так что беспокоить моих родителей нет никакой нужды, Андрей Палыч. — И что же, Катенька, на этом самом рабочем месте С САМОГО УТРА вас, помимо трудовых задач, ничто не встретило? — чуть нервно улыбнулся тот, переводя взгляд то на нее, то на дверь в каморку. — Андрей Палыч… — тяжело выдохнула девушка, собираясь с мыслями. — Впрочем, конечно, возможно, Николай, обладатель многих достоинств, осыпает вас куда более пышными сюрпризами… В таком случае мой скромный знак внимания действительно не выдерживает конкуренции. — Я не просила о знаках внимания. Ни о скромных, ни о любых других. Не нужно упрекать меня в неблагодарности, в то время как я неоднократно предлагала вам прекратить любые… — Катя! — торопливо перебил Андрей, почувствовав растущее в ее голосе напряжение. — Все. Прости меня. Прости, — подскочив со своего места, он приблизился к ней, сокращая расстояние до подвластного тихому шепоту. — Просто я не могу оставаться спокойным, когда вижу тебя с ним, ты же знаешь. Не могу привыкнуть к мысли, что ты можешь быть не моей. — Я ни… — замотала головой Катерина, делая шаг в сторону, но, почувствовав на своем запястье крепкую хватку, застыла, оборвав саму себя на полуслове. — Отпустите, — сухо проговорила она, — отпустите, эта сцена — явно не то, что следует увидеть Кире Юрьевне первым делом по возвращении из командировки. Ее самолет должен был приземлиться уже несколько часов назад, так что в любую минуту… — Что происходит, Кать, вы избегаете меня? — его голос вдруг стал холодным, лицо — непроницаемым, — при чем тут Кира Юрьевна?! Кира — это мои проблемы, которые я, поверьте мне, решу сам, и вскоре. — Выходит, быть с вами — значит быть обреченной рано или поздно превратиться в проблему, требующую решения? — Катя, я, кажется, сделал все для того, чтобы показать, что испытываю к вам. Но для вас это, видимо, несущественно. Вам, вероятно, наплевать на меня, на мои чувства? Скажите, Катя, вам на меня наплевать? Не знаю, что за игру вы затеяли, но, если я для вас уже ничего не значу, быть может, имеет смысл сказать об этом прямо? — Игру? — она едва не расхохоталась. Как только возможно было найти в себе цинизма вдоволь для того, чтобы обвинить ее в том, что совершил сам?! — Я затеяла с вами игру?! — Вырвав руку, Катя резко устремилась в сторону своего стола, после чего, подхватив сумку и пальто, зашагала к выходу. Чуть приоткрыв дверь и убедившись, что в приемной не было ни души, девушка оглянулась, — Я никогда не была твоей. Врешь, Пушкарева, снова врешь. Трясло бы тебя сейчас так, не владей он все это время твоими мыслями, решениями, поступками? Даже обнаружение инструкции, уж признайся, едва ли что-то изменило, за тем лишь исключением, что раньше ты погружалась в это болото радостно и добровольно, теперь же — вопя и барахтаясь. Пролетев по коридорам не менее стремительно, чем утром, и остановившись лишь у дверей лифтов, она наконец выдохнула. Хорошо хоть, в этот раз быть засыпанной настойчивыми Машиными вопросами ей не грозило: девочки, судя по всему, уже ушли обедать. Встрепенувшись от звука разъехавшихся прямо перед ней створок, Катя вдруг застыла в нерешительности. Обогнув ее, в кабину проскользнул тот, обмениваться с кем скисшими любезностями сейчас не было совершенно никакого настроения. — Что, Катерина Валерьевна, завязли на перепутье? Заходите уж, в замкнутых пространствах я абсолютно безобиден. — В прошлый раз мне так не показалось, — еле слышно пробурчала себе под нос Катя, вспомнив, как однажды была вынуждена грудью встать на защиту свежей финансовой отчетности от поползновений жадного до закрытых данных акционера. — Так и знал, что окончательно покорил вас тогда своим напором. Вот же востроухий хмырь...