Часть 19

Пробуждение силы Отчаяние было густым, как смола, и липким, как патока. Оно заполняло легкие, не давая дышать полной грудью, сковало конечности свинцовой тяжестью, затуманивало разум, предлагая единственный выход — смириться. Смириться и исчезнуть. Настя сидела на краю своей кровати, в своей идеальной, стерильной, чужой комнате, обхватив колени руками до побеления костяшек, и смотрела в одну точку на бежевом ковре. Она не видела ворс, она видела бесконечный тупик. Арина была в ванной, доносящиеся оттуда звуки воды и щелчка косметички были единственным доказательством, что мир за пределами этих четырех стен еще существует. Эти несколько минут одиночества были одновременно и пыткой, и драгоценным даром. Пыткой — потому что в тишине голос отчаяния звучал громче. Даром — потому что это был шанс. Единственный, последний. Ее взгляд, остекленевший и безжизненный, бесцельно блуждал по комнате. Полки с аккуратно расставленными книгами, которые она якобы «любила» — сентиментальные романы и сборники поэзии, подобранные Ариной для завершения образа тихой, мечтательной девочки. Фотографии в рамках, на которых она была бледной, улыбающейся по команде тенью рядом с сияющей Ариной или задумчивым Вальтом. Каждый предмет здесь был кирпичиком в стене вымышленной жизни, в которую ее насильно вмуровали. И вдруг ее внимание, словно наткнувшись на невидимую преграду, зацепилось за едва заметную темную линию внизу книжного шкафа. Щель. Небольшая, не более сантиметра, между задней стенкой шкафа и самой стеной комнаты. И в этой щели виднелось что-то темное, шероховатое. Что-то, что явно не должно было там находиться, что-то, что не вписывалось в идеальный, выверенный до мелочей интерьер. Любопытство вспыхнуло в ней внезапно и остро, как укол адреналина. Оно было животным, инстинктивным, и на секунду затмило собой всепоглощающее отчаяние. Она медленно, стараясь не скрипнуть пружинами кровати, поднялась и на цыпочках подошла к шкафу. Он был тяжелым, массивным. Приложив усилие, уперевшись плечом в боковую стенку, она сдвинула его на несколько сантиметров. Пыль, древесная стружка и что-то еще, темное и мягкое, посыпалось из щели. За шкафом, в пространстве, где годами копилась серая пыль, лежала небольшая, потрепанная тетрадь в темной клеенчатой обложке, некогда черной, а теперь выцветшей до грязно-серого цвета. Сердце Насти пропустило удар, а затем забилось с бешеной частотой, отдаваясь глухим стуком в висках. Она, озираясь на дверь, протянула руку и вытащила находку. Тетрадь была старой, углы обложки были мятыми, страницы пожелтели по краям, краска на корешке почти полностью облупилась. На обложке не было ни имени, ни названия, ни единой надписи. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами она раскрыла ее на первой странице. И мир перевернулся. Это не были конспекты по литературе или записи скучных школьных лекций. Это был хаос. Хаос гения, страсти и силы. Страницы были испещрены чертежами. Не детскими рисунками, а сложными, техничными схемами с указанием размеров, углов, векторов движения. Динамические диаграммы разгона, балансировки, распределения нагрузки. Везде, на полях, в свободных местах, даже поверх некоторых записей — sketches бейблейдов. Одни — незнакомые, футуристические, другие... другие будто бы отзывались глухим, мощным эхом в самой глубине ее существа, в мышечной памяти, в спящих до поры нейронных связях. И рядом с ними — почерк. Энергичный, уверенный, местами небрежный, с резкими росчерками и угловатыми буквами. Она смутно узнавала его как свой собственный. И этот почерк оставлял на страницах формулы, сложные расчеты, тактические заметки, вырванные из контекста, но полные яростной целеустремленности: «Увеличить угол наклона атаки на 15% для контратаки после рикошета», «Стабилизатор не выдерживает пиковой нагрузки больше 3.7 секунд, нужна замена на карбон», «Сила начального удара на 23% выше, чем у Вальта, но страдает выносливость в длительном сражении. Искать компромисс». Это был ее дневник. Ее священная книга. Дневник блейдера. Прикосновение к шершавой, пожелтевшей бумаге стало мощнейшим электрическим разрядом, прошедшим по всему телу. Она не просто читала чужие слова и рассматривала чужие чертежи. Она вспоминала. Вспоминала телом. Мышцы спины и плеч сами по себе напряглись, воспроизводя низкую, устойчивую стойку готовности. Ладони сжались в кулаки, и в них возник призрачный, но до боли знакомый вес и вибрация рукояти запускателя. В ушах отозвался свист рассекаемого воздуха, слышимый лишь ей одной. Перед ее внутренним взором, не как картинка из фильма, а как полное, всепоглощающее погружение, вспыхнул образ, насыщенный звуками, запахами, тактильными ощущениями. Огромная арена, залитая ослепительным светом софитов. Оглушительный, низкочастотный гул, исходящий от вращающихся волчков, и рев трибун, сливающийся в единый белый шум. Запах озона, раскаленного металла и собственного адреналина. И ее собственный голос, громовой, хриплый от напряжения, полный непоколебимой, дикой решимости, который кричал, обращаясь к чему-то, что было частью ее самой: «Давай! Еще! Покажи им всю нашу силу! ВМЕСТЕ!» Она чувствовала ярость битвы. Азарт, заставляющий кровь бежать быстрее. Безумную, пьянящую свободу полета, столкновения, риска. Она не была слабой. Она не была серостью, тихой мышкой, бледной тенью. Она была ГРОМОМ. Она была СТИХИЕЙ. Она была воином, чья сила рождалась в симбиозе с вращающимся сердцем из металла и энергии у нее в руке. Ее звали Настя Бей, и она была блейдером. И в этот самый миг, когда воспоминания нахлынули на нее сокрушительной, очищающей волной, сметая хлипкие завалы лжи и амнезии, в углу комнаты, у самого плинтуса, воздух задрожал. Сначала это была слабая, едва уловимая рябь, будто от жары. Затем вспыхнул первый огонек — короткий, фиолетовый, похожий на отдаленную молнию. Он погас, оставив после себя темноту еще более густой. Но за ним последовала вторая вспышка — ярче, продолжительнее, с резким, щелочным оттенком. От нее исходило низкое, нарастающее гудение, похожее на звук высоковольтных проводов, от которого зазвенело в ушах и заныли зубы. Настя вскочила на ноги, не выпуская тетради из сжатых рук. Она не отпрянула. Не испугалась. Нет. Эта энергия... она была до боли знакомой. Она была... теплой. Она была ее. Частью ее самой, просыпающейся после долгой спячки, рвущейся наружу сквозь слои забвения. Дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стопор. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Арина. Но на ее лице не было привычной маски — холодной уверенности или сладкой заботы. Ее черты были искажены настоящим, неприкрытым, животным ужасом. Ее широко раскрытые глаза метнулись от Насти, сжимающей в руках тетрадь, к месту, где только что погас фиолетовый свет, и обратно. Она увидела не просто непослушную куклу. Она увидела угрозу. Реальную, мощную, пробудившуюся. — Что ты нашла? — ее голос сорвался на визгливый, почти истеричный шепот. Она бросилась через комнату, вырывая тетрадь из ослабевших от потрясения пальцев Насти. — Что это было? Что ты сделала?! Но было поздно. Слишком поздно. Контроль был безвозвратно нарушен. Хрупкая стена искусственной амнезии, которую Арина так тщательно выстраивала, дала трещину, и сквозь нее пробивался не просто свет воспоминаний, а яростная, неукротимая, фиолетовая буря настоящей Насти. И эта буря была полна гнева.