Часть 38

Время в зале Центрального контроля остановилось. Трое подростков стояли, парализованные ужасом и отвращением, перед этим живым кошмаром. Воздух гудел от боли, сконцентрированной в фиолетовых сгустках, запертых в стеклянных клетках. Запах озона и чего-то сладковато-гнилостного въедался в лёгкие. Настя первой вырвалась из оцепенения. Её руки сами потянулись к «Призраку Вихря». Он не просто гудел — он вибрировал, почти вырываясь из кобуры, его янтарный свет бился в такт пульсирующим жилам, расходящимся от центрального цилиндра. — Настя, не надо! — резко прошептал Шу, хватая её за локоть. — Мы не знаем, что произойдёт, если ты активируешь его здесь! — Но мы не можем просто стоять! — голос Вальта дрогнул от ярости и сострадания. Он смотрел на искажённые лица в цилиндрах. — Это же дети… или то, что от них осталось… Настя вырвала руку. Её голос прозвучал тихо, но с ледяной ясностью: «Он просит. Он создан для этого. Для гармонии. Я должна попробовать». Она сделала шаг вперёд, к центру зала. С каждым шагом давление в голове нарастало, фиолетовый гул превращался в рёв, сотрясающий кости. Её тошнило, в глазах двоилось. Но она шла, сосредоточившись на тёплом, яростном биении «Призрака» в её руке. Она вынула его. Золотой свет вспыхнул, пробивая лиловую мглу, как луч прожектора сквозь смог. Сцена 1: Резонанс Настя остановилась в нескольких метрах от центрального цилиндра. Девочка внутри не пошевелилась, но Настя чувствовала её взгляд сквозь закрытые веки. Огромную, древнюю, недетскую боль. Она закрыла глаза, отсекая ужасающую визуальную картину. Внутри неё бушевал шторм: её собственный страх, сострадание, ярость за всех, кого сломали в этом месте. Она не могла бороться с этим штормом. Она должна была стать его центром. Тихим глазом бури. Она вспомнила тренировки. Не командовать. Чувствовать. Настроиться. Она представила золотой свет «Призрака» не как оружие, а как… звуковую волну. Чистую, ровную ноту. И начала её «петь» внутри себя. Проецировать через связь с бейблейдом. Сначала ничего не происходило. Фиолетовый рёв лишь усилился, словно в насмешку. Цилиндры затряслись, сгустки энергии внутри забились в ярости. Но Настя не сдавалась. Она глубже уходила в себя, в ту точку спокойствия, которую отыскала за недели тренировок. Она думала не о победе, а о покое. О тишине после долгого шума. О сне без кошмаров. И «Призрак» ответил. Его гул из яростного стал глубоким, фундаментальным. Золотой свет перестал быть лучом — он растекался от неё волнами, медленными, тягучими, как мёд. Он не атаковал фиолетовое свечение. Он обволакивал его. И там, где золотое и фиолетовое встречались, начиналось чудо. Вернее, обращение кошмара вспять. Фиолетовый свет не гас. Он… менялся. Из ядовитого, агрессивного он становился тусклее, спокойнее. Ближе к синему, потом к тёмно-индиго. Гул стихал, дробился на отдельные, затухающие звуки. В некоторых цилиндрах сгустки энергии начали терять форму, рассеиваясь, как туман на утреннем солнце. Освобождаясь. Но центральный цилиндр сопротивлялся. Девочка внутри него вдруг открыла глаза. Они были не фиолетовыми. Они были пустыми, чёрными, как бездонные колодцы, полными такой бесконечной тоски, что у Насти перехватило дыхание. Из цилиндра ударил сокрушительный импульс чистой, концентрированной ненависти и отчаяния. Настя отшатнулась, будто получила физический удар в грудь. Золотое поле дрогнуло, едва не рухнув. — Держись! — крикнул Вальт, делая шаг вперёд, но Шу удержал его. — Это её битва! Мы можем только… обеспечить тыл! И в этот момент Настя поняла. Она не может просто «успокоить» эту боль. Она должна её принять. Понять. Эта девочка, этот первый, главный подопытный… она была ядром всего проекта. На неё обрушили всю мощь экспериментов. Она не просто страдала. Она стала страданием. И теперь это страдание было её единственной сущностью. Настя, стиснув зубы, сделала шаг навстречу импульсу. Не сопротивляясь. Впуская его. Это было невыносимо. Волна чужой, вековой агонии обрушилась на её разум. Она увидела обрывки: уколы, яркий свет, крики других детей, холодные лица учёных, страх, одиночество, предательство… и наконец — взрыв, разлом, превращение в этот сгусток вечной муки. Слёзы ручьём потекли по лицу Насти. Она не плакала от страха. Она плакала за неё. За ту девочку, у которой не было имени, только номер. И в этот момент чистого, безоговорочного сострадания что-то щёлкнуло. Золотой свет «Призрака» не погас. Он слился с угасающим фиолетовым. Не победил. Объединился. Создал новый цвет — тёплый, глубокий, царственный пурпур. Центральный цилиндр дрогнул. Стекло покрылось паутиной трещин. Энергетическая жидкость внутри помутнела, потом стала прозрачной. Девочка в ней медленно, очень медленно разжалась. Её чёрные глаза закрылись. На её лице, впервые за много лет, появилось выражение не боли, а… покоя. Глубокого, окончательного успокоения. Потом она растворилась. Не исчезла — превратилась в лёгкое, серебристое сияние, которое поднялось к потолку и растаяло в воздухе. Вслед за ней один за другим стали гаснуть, тихо и без вспышек, остальные цилиндры. Фиолетовый свет угасал, гул стихал. Зал погружался в тишину и темноту, нарушаемую лишь их фонарями и ровным золотым свечением «Призрака». Настя рухнула на колени, судорожно дыша. Она чувствовала себя опустошённой, вывернутой наизнанку, но в этой пустоте не было боли. Было… облегчение. Огромное, вселенское облегчение. Сцена 2: Открытие Тишину нарушил Шу. Он подошёл к центральному пьедесталу, где стоял цилиндр. Стекло лопнуло, обнажив внутри сложную аппаратуру и… небольшой металлический сейф, встроенный в основание. — Здесь что-то есть, — сказал он. Сейф был не заперт. Видимо, его редко открывали. Внутри лежала папка с потускневшей надписью: «ПРОТОКОЛ «ОМЕГА». ПАССИВНЫЙ КОНТУР. ИСПЫТУЕМАЯ 07». Сердце Насти екнуло. 07. Она встала,подошла, дрожащими руками взяла папку. Внутри были не сухие отчёты. Были дневниковые записи, сделанные аккуратным, женским почерком. Фотография — молодая женщина с тёмными волосами и печальными глазами обнимала маленькую девочку с такими же тёмными волосами… и с «Призраком Вихря» в руках. Игрушечным, но точной копией. И подпись: «Я и Настенька. Последний день перед изоляцией. Они обещают, что ей не будет больно. Что она будет стабилизатором. Прости меня, дочка. Люблю тебя. Мама». В глазах потемнело. Она едва не уронила папку. Мама. Её настоящая мама. Учёная в проекте. Отдавшая свою дочь, чтобы… чтобы та стала «пассивным контуром». Стабилизатором для других, «активных» подопытных. Чтобы своим спокойствием, своей гармонией гасить их боль. Вот кто она. И тогда она поняла, почему её память стёрли. Не Арина или её отец. Её спрятали. Вывезли с базы, стёрли память, подменили личность, чтобы защитить от тех, кто хотел бы использовать «пассивный контур» в своих целях. А её нынешняя «мама», Елена Петровна… она была не родной. Она была хранителем. Подругой её настоящей матери? Сестрой? Кем-то, кто согласился взять на себя эту ношу. Правда была горше любой лжи. Но она была её правдой. Сцена 3: Выход и тень Они молча собрали папку и ещё несколько найденных рядом дискет и старых жёстких дисков. Работа была сделана. Кошмар «Вихря» был усыплён. Но война не закончилась. Те, кто стоял за проектом, кто использовал Арину, кто охотился за ними — они никуда не делись. Обратный путь по туннелям был словно выход из ада. Тишина теперь была благословенной. Они выбрались на поверхность как раз в тот момент, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь чащу. Рантаро, увидев их измождённые, но целые лица, выдохнул с облегчением. В микроавтобусе, пока они отъезжали от этого проклятого места, Настя смотрела в окно на оживающий лес. Она держала в руках папку и «Призрака Вихря». Оба были частью её. И страшного прошлого, и силы, чтобы с ним справиться. — Что теперь? — тихо спросил Вальт. —Теперь, — сказала Настя, глядя на восходящее солнце, — я узнаю, кто моя настоящая мать. И почему она решила меня отдать. А потом… потом мы найдём тех, кто стоит за всем этим. И приведём их к ответу. Не с помощью этой силы. — Она положила руку на «Призрак». — С помощью правды. Она была больше не жертвой, не подопытной, не сломленной девочкой. Она была Настей Бей. Носительницей наследия «Вихря» и его искупительницей. И её история, самая сложная глава, только начиналась.