Глава девятнадцатая, или урок о новом нраве для Дурслей

— Это ты? — спросила тётушка Петуния, быстро впустив меня внутрь, чтобы соседи не увидели, — Чего ты припёрся из своей школы для уродов — ещё же не лето?! — Школу закрыли на неделю или две перед большим мероприятием, — объяснил я как можно спокойнее, — И тебе привет, дражайшая тётушка. — Туни?! Что там ещё происходит? — проревел с кухни дядюшка. — Приехал из своей школы этот ненормальный. Говорит, что школу закрыли на одну или две недели, а затем уедет обратно до лета. — Скажи ему, чтобы валил в свою комнату и не выходил оттуда до утра! Я почувствовал, что начинаю понемногу закипать. Мало того, что Дамблдор выбросил меня тут, и решил даже не интересоваться моим местом проживания, будто так и надо, так ещё и этот начинает… Чёрт подери, я голоден, как настоящая Мантикора! А ещё непонятно что случилось с Сириусом и… Чтобы не ударить всё ещё стоящую в коридоре тётушку по лицу, я быстро поднялся по лестнице, заскочил на мгновение в туалет по малой нужде, а затем отправился в комнату, где закрылся на защёлку изнутри. Внутри меня пульсировала ярость, отданная, похоже, тем стариком. Или это моя? Не знаю, но ненавижу. В комнате, тётушка, видимо убиралась, так как пыли никакой нигде не было — и на том спасибо. Даже постель на кровати, хоть и не была накрахмаленной и идеально чистой, но и старьём не воняла. Собственно, на кровати, на этой же постели я и устроился поудобнее, не зная, что делать дальше. Мне бы разобраться, успокоиться немного, но нету сил ни в голове, ни в теле. Вот серьёзно, я прямо чувствую, как кровь пульсирует в мышцах, но при этом внутри такая опустошённость… Это и есть признак того, что всё прошло успешно? Или, наоборот, если я попытаюсь перевоплотиться — сойду с ума и превращусь в непонятное нечто? Ну, если верить старику, то всё же быть мне Мантикорой. И, если опять-таки ему верить, я выйду на его уровень силы. Много это или мало? Если подумать, то с В ранга у меня дорога только вверх — не сквибом же я стану. А всё что выше чем В меня устраивает. И тут бы мне помог Сириус и безопасный дом, где можно колдовать безбоязненно. Только непонятно ни где Сириус, ни что с домом. Хотя… Учитывая воронку магии, что поднималась в небеса — от дома одно воспоминание остаться должно. И тут два варианта: крёстный либо выбежал до того, как примчался Дамблдор, и тогда скоро выйдет на связь; либо же остался в одной из исчезнувших комнат дома Блэков, и тогда нет у меня больше крёстного. Блять… Ладно, информации мало, а накручивать себя преждевременно, это сжигать лишние нервы. Осталась ещё Спраут — надеюсь она уже скоро попадёт в ад, хотя бы за то, что наговорила мне, а в идеале — пускай ещё и за жертвоприношения человеческие ответит. Впрочем, я и сам бы её на жертвоприношение бы пустил. В качестве жертвы блять. Ну и Дамблдор должен прийти то ли в течении пары часов, то ли уже завтра утром. Мне бы свои вещи от Добби получить, но приглашать его сюда… Не получу ли я предупреждение как перед вторым курсом? Хрен его маму знает. А если я вспомню о всех тех планах, которые простаивают из-за этой «эвакуации» из Хогвартса… Как всё сложно… Рассуждая примерно так, я и уснул. *** Проснулся резко от чувства голода. Даже нет… Мне хотелось ЖРАТЬ! Голод, казалось, вместе с кровью и магией пульсировал под кожей. Нацепив очки, я бросил помутнённый взгляд на часы — девять вечера с минутами. Значит проспал я всего часа два с небольшим или три. Одеваюсь в маггловские вещи, которые ещё оставались в моей комнате, чтобы не бесить домашних мантией, и выхожу в коридор. Есть хочется немилосердно, но я всё равно краем сознание подмечаю, что из приоткрытой двери хозяйской спальни льётся желтоватый свет. Значит тётушка по обыкновению читает дамские романы в постели. Вернон должен быть на кухне один, так как Дадли в такое время ещё отирался на своей секции бокса. Я оказался прав, и дядя тянул из бокала какое-то пиво, смотря новостной канал. Когда я резко подошёл к холодильнику, и открыл его, послышалось недовольное: — Щенок, ты чего творишь?! — Жрать хочу, дядя, немилосердно. — искренне ответил ему я и откусил от схваченного куска печённого мяса. — Ты дармоед, не охренел?! — он скинул ноги с пуфика, и даже сел ровнее в кресле. Печёная свинина показалась мне вкуснейшим лакомством на свете, буквально пищей богов, нектаром окатившим мой рот и желудок. Я был готов на всё, лишь бы не прекращать есть, так что решил говорить мирно: — Я вам заплачу, как приеду на летние каникулы. Фунтами заплачу за всю еду, только дайте поесть нормально. — Заплатишь? — фыркнул он, — Да ты же голодранец последний! — У меня больше пяти тысяч фунтов на счету. Тысячу заплачу вам, лишь бы есть нормально, — сказал я, снова открывая холодильник и хватая ещё один кусок мяса. Услышав шелест воображаемых купюр, дядя поуспокоился и откинулся на спинку кресла: — Откуда у тебя столько денег, мальчишка? Последнее слово явно задело не ту струну внутри меня, и я осклабился: — От отца — алкаша и наркомана, дядя, — последнее слово я выделил особенным тоном. — Две тысячи, за все те траты на тебя, мальчишка, и можешь есть до отвала до конца своих проклятых каникул. И ещё тысяча за все фокусы, сраный ты паршивец, после которых мне приходилось ремонтировать этот дом. Я дожевал второй кусок, и подошёл к мойке, чтобы помыть руки от жира: — Тысяча, дядя, в начале летних каникул. Вторая тысяча в их конце. И это единоразовая акция. Точка. — Да ты охамел, ненормальный! — дядя снова перешёл на ор и поднялся из кресла. — Мне напомнить Вам избиения, голодовки, принудительный труд и прочее, чем Вы грешили, дядя? — мой голос похолодел, но я не повернулся к нему. — Это всё из-за твоих штучек, — прошипел он мне в спину. — Штучек? Внутри меня всё замёрзло. Голод я погасил, а остальное отключила ярость. Я развернулся и уставился прямо в свиные глазки Вернона. — Да, мелкий подонок, ты меня услышал, — яростно шипел он, теперь уже в лицо, брызгая слюной, — Из-за. Твоих. Шту- АААА! Убери эту тварь! Он отскочил от меня, тыкая пальцем куда-то мне за спину. Я оглянулся. Прямо на подоконнике того окна, что находилось возле мойки, сидела жёлтая сова и вокруг неё порхали розовые искорки. Необычно, но иногда я видел и более нестандартных питомцев. — Это всего лишь сова, дядюшка, — сказал я и шагнул вперёд. Он удивлённо смотрел на меня, будто ожидая, что я, как раньше, сожмусь в комочек и буду дрожать от страха под его взглядом. Не угадал, скотина. Я сделал ещё шаг вперёд. — Так что, соглашаетесь на мои условия? Две тысячи, всё же, это деньги. И это больше чем ничего. Дядюшка нервно облизал свои губы, а затем его усы дёрнулись вверх, и рот открылся в радостном оскале: — Нет, гадёныш. Ты отдашь нам с тётушкой все деньги. Вообще все. Мы заслужили это, содержа такого выродка как ты. Мерзкое отродье бляди и уебана. Ты отдашь нам все свои деньги и тогда я подумаю, кормить ли тебя. Страх колдовства и жадность, видимо, затмили последние крохи его разума. Но мне было насрать на его мотивацию. Внутри меня вспыхнул гнев. Он прокатился по внутренностям, изнутри поджег каждый шрам, что я получил от этого борова за своё детство, а затем одним рывком ворвался в голову. На моём лице расплылась самая широкая улыбка, которая вообще была в моей жизни, и я остро осознал, что он только что сам выбросил последние нити, которыми ещё мог меня сдерживать. — Ты чего лыбишься, дьявольськое отродье? — злобно выплюнул он и шагнул ко мне ближе. И-де-ально. — Я хотел договориться по-хорошему. Теперь будет по-плохому. Под кожей будто пустили жидкую лаву и я поднял ладонь, с тыльной стороны которой проявились какие-то лёгкие оранжевые волны. Волны эти светились, и я на мгновение залюбовался ими. — П-п-прекрати эту чертовщину! — заорал Вернон, и его правая рука резко понеслась в мою сторону. Но это «резко» внезапно оказалось очень медленным. Дядя словно попал в густой кисель, а я просто, без большого замаха, влепил дядюшке пощёчину всё той же правой рукой. Он, едва удержавшись на ногах, отлетел назад и чуть влево, метра примерно на полтора. На его лице виднелся красный след от моей небольшой ладони. При этом, кожа всё той же ладони внезапно будто огнём загорелась. По крайней мере, так это ощущалось. — Ах ты.! — с рёвом раненого гипопотама он, полусогнутый, бросился на меня. И снова будто попал в кисель. Я усмехнулся, отошёл чуть в сторону и сопроводил дядюшку смачным пенделем, чтобы летелось веселее. Дядюшка лбом пробил окно, на подоконнике которого до последнего сидела сова. Когда посыпалось стекло, совушка уже отлетела, но потом тихой тенью скользнула к другому окну, пока ещё не разбитому. Вернон, тем временем, придерживая свой зад, будто тот вот-вот отпадёт, опираясь одной рукой на раковину встал и развернулся. На его лбу виднелась одна ровная кровавая царапина или порез. — Теперь у Вас тоже есть шрам на память о самых грустных днях, — констатировал я. — МЕЛКАЯ МРАЗЬ! — взревел он, бросаясь на меня в очередную атаку. Я же, решил, что эта атака должна стать его последней. Широкий шаг в сторону, лёгкий хлопок по печени, разворот, хлопок тыльной стороной правой ладони по затылку здоровяку. Силы в моих руках было дофига, и дядя, лицом вперёд, улетел в кресло, на котором сидел изначально. Очки от резких движений слетели с моего носа, я поднял их с пола, надел, и тут понял, что с ними вижу хуже, чем без. Чудненько. Лёгким движением кисти я отправил очки куда-то в сторону дивана, а затем подошёл к Вернону, который, хрипя, натужно пытался встать с кресла, но то ли пузо, которым он упирался в седушку, мешало, то ли я его неплохо контузил — в общем он так и не смог подняться. Я помог ему развернуться, и он опёрся спиной о седушку, тяжело плюхнув свою задницу на пол. Я взял его левой рукой за подбородок, по которому уже стекала понемногу кровь, приподнял, и, убедившись что смотрю ему в глаза, сказал: — Теперь ты будешь бояться меня. Правой сверху вниз, стараясь не вкладывать всю силу, которой внезапно стало слишком много. Его нос приятно хрустнул, а голова дядюшки моментально откинулась назад. Аут. — Поттер?! Очкарик? Ты хуле творишь, гнида? — послышался знакомый голос сзади. — Как видишь, я без очков, Диддичка, — усмехнулся ему я, — Иди сюда, я объясню тебе то же, что и твоему папочке. Морж-младший с тупостью быка бросился на меня, но не заметил задравшегося ковра и рухнул прямо у моих ног. Я тут же пяткой ударил сверху вниз по его левой кисти. Уёбок заорал от боли, вывернулся и быстро поднялся на ноги. Что же, хоть чему-то его на боксе научили. Но я решил, что надо хоть немного проверить свои новые навыки, так что даже не увернулся, когда он, всё ещё тряся левой рукой, провёл правый хук мне в лицо. Голова дёрнулась, щёку будто обожгло, но меня, ещё вчера тощего очкарика, не отбросило назад, как бывало в прошлые года. — Разве это удар? — спросил я, потирая щёку. Охреневший от такого поворота Дадличка тупо глядел на меня. — Даю вторую попытку, а то первая вышла жалкой. Он тут же пытается провести второй правый хук подряд — левая рука же не работает — но я выворачиваюсь в сторону и носком правой ноги бью ему чуть выше колена. Пальцы ноги неприятно хрустят, но кузену явно хуже — он падает на левое колено и упирается руками в землю. — Давай ещё раз, сухопутная версия синего кита, — ухмыляюсь я, и снова ощущаю, как рот растягивается в широченной улыбке. Ярость горит внутри меня ровным пламенем и это так… восхитительно. Я отбиваю слабую попытку Дадли ударить левой рукой и хлопаю его открытой ладонью в грудь. Его отбрасывает назад на пару метров, и он судорожно пытается вдохнуть. — Дыши-дыши, — напутствую его я. Кажется я начинаю понимать, как это может быть упоительно, когда ты сильнее. И в десять раз лучше на душе от того, что я возвращаю заслуженное этой мразью. Лицо кузена понемногу краснеет — он распаляется. Два резких вдоха-выдоха, и он снова кидается на меня как бык на тореадора. Я же снова уворачиваюсь и ребром ладони наношу удар немногим ниже левого плеча. Он вскрикивает, тонко, визгливо, и его левая рука опускается. Я знаю, что теперь он её нескоро поднимет — подсмотрел результат, когда на близнецов напали четверо слизеринцев. Этот тупой паровоз снова бросается на меня так, будто хочет снести лбом. Ухожу из-под ожидаемого хука правой, а когда он разворачивается, я уже в упор к нему. Пора заканчивать. Чуть приседаю, слегка согнув колени, а затем провожу апперкот ровно посередине челюсти. В последнее мгновение успеваю притормозить свою руку — убивать Дидди я не хочу, а судя по той силе что есть, я могу ему его зубы в мозг вогнать. Кузен падает на спину, а я выпрямляюсь и удовлетворённо выдыхаю. В мойке есть немного битого стекла, но кому не пофиг — мне же не посуду сейчас мыть, только руки немного в крови. Наконец, достаю из холодильника немного сырого бекона и открываю окно для странной совы. Сова спокойно и очень нежно залазит мне руку — не так как Хедвиг, любящая царапать мне кожу своими когтями. Скармливаю птичке бекон и только потом отвязываю небольшой конверт от её лапки. Едва я покрепче берусь пальцами за конверт, он сразу увеличивается раза в два. Сова слазит на подоконник открытого окна, а я, стоя возле неё, вскрываю послание. — Это что?! — визгливо вопрошает тётя Петуния в ночном халате. — Письмо, — отвечаю ей я, — И я собираюсь его прочесть. Ужас от разгромленной кухни и двух избитых мини-китов борется в её взгляде с отвращением к магической сове. — Я про … — говорит она тихо, а затем и вовсе замолкает и обводит рукой кухню. — А… Это? Это урок. Урок о новом порядке в этом доме, тётушка. Советую позаботиться об изучении этого урока наизусть, а то второй урок может стать летальным. Кстати, Вы водить умеете? Она быстро, немного истерично кивает. — Чудно. Тогда я помогу Вам погрузить эти две туши в машину, а потом Вы поедете в Лондон и расскажете ночным врачам в травматологии душещипательную историю о том, как на вашего мужа и сына напали возле центральной площади Литтл-Уингинга. Советую остаться с ними на ночь в больнице, а затем… Ну, я подумаю. Возможно уже завтра я уеду отсюда. Если нет, правила просты: я ем что хочу, делаю что хочу, и не слышу от вас ни слова в свою сторону, если это не критически необходимо. Всё понятно? — А… — она разевает рот, но связной речи оттуда не доносится. — Я повторю: если не ясно Вам, или Вы не донесёте это до своего мужа или разбалованного идиота сыночки-корзиночки, то после второго «урока», Вы будете опознавать кого-то из них у патологоанатома. Ясно?! Она закрыла рот и закивала так быстро, что казалось будто её голова вот-вот отвалится. — Ну всё. Идите заводите машину, прочищайте место в ней для этих туш. И если обратитесь в полицию, то тогда опознавать у патологоанатома будет нечего. Она снова кивнула и с удивительной прыткостью побежала наверх — наверное искать ключи от машины. Я, тем временем, развернул письмо, оказавшееся приглашением от некоего Ксенофилиуса Лавгуда навестить их скромную обитель, дабы он смог отблагодарить меня за спасение дочери от обидчиков. Чудненько. Тогда идут эти Дурсли к Моргане в трещину. — Добби! — Да, хозяин Гарри Поттер, сэр! — радостно выпаливает домовик, появляясь. — Умеешь колдовать так, чтобы никто не подумал что это я? Чтобы не было как пару лет назад. Добби грустно опустил нос, но затем кивнул: — Конечно, сэр-Гарри-Поттер-сэр! — Убери кровь на полу и мебели, почини стекло, уберись тут немного. Хорошо? И вещи доставлять пока не надо — похоже я здесь не задержусь.