Глава 4

К вечеру стрельба стихла и сделалась редкой, как дождь, который уже не льёт, а только моросит и напоминает о себе отдельными каплями, падающими на пыльную землю. Молодые солдаты собрались в кружок у входа в блиндаж, расстелили плащ-палатку и начали делить сухпай, выкладывая на неё свои нехитрые запасы, которые каждый берёг до особого случая. Понтий откопал где-то банку сгущёнки, мятую и с отмокшей этикеткой, которая съехала набок и обнажила ржавый металл, и кто-то присвистнул от удивления, потому что сгущёнка считалась деликатесом и просто так её не открывали. Пулемётчик по прозвищу Трещотка притащил банку варенья из-под тушёнки, трёхлитровую и тяжёлую, с ржавыми краями и вздутой крышкой, и сказал, что реквизировал её в брошенном доме, когда отступали от реки. Кто-то достал сухое печенье, рассыпчатое и в крошках, и высыпал его прямо на плащ-палатку, и теперь всё это выглядело почти как праздничный стол, только вместо скатерти был брезент в пятнах машинного масла. Вокруг нашего импровизированного стола вились тучи мошкары, мелкой и вездесущей – она лезла в глаза, в нос, в открытый рот, и Трещотка, разливавший варенье по кружкам, то и дело отмахивался и матерился, но мошкара возвращалась снова и снова, и в конце концов мы просто перестали её замечать, как перестаёшь замечать запах собственного пота, когда живёшь в окопе вторую неделю. Песок хрустел на зубах вместе с вареньем, и я чувствовал его скрип каждый раз, когда откусывал кусок печенья, но это было нормально – здесь песок был везде, в еде, в воде, в складках одежды, и мы давно привыкли к нему. Высокий санитар с выбитым передним зубом, которого звали Илья, хлопнул в ладоши и объявил, что стол накрыт и пусть именинник подходит ближе, а то всё съедят без него. Я поднял глаза и увидел, что все смотрят на одного человека – на мальчишку, который сидел в центре круга и краснел, опустив голову и теребя край шинели. Я узнал его сразу, хотя прошло всего несколько дней с тех пор, как мы выгрузились из поезда, и он был всё тем же Таном, с пушком над губой и оттопыренными ушами, которые розовели от смущения, как у ребёнка, застигнутого врасплох. Тан попытался отмахнуться и сказать, что не стоит поднимать шум, но Трещотка прикрикнул на него и велел сидеть молча, потому что день рождения раз в году и надо пользоваться моментом, пока тебя не убили. Все засмеялись, и Тан засмеялся вместе со всеми, запрокидывая голову и обнажая белые зубы, которые странно выделялись на грязном лице, и в этом смехе было столько жизни, что мне стало не по себе. Я смотрел на их лица – покрытые грязью, с красными белками и трёхдневной щетиной, – и думал о том, что все они молоды и всем им лет по двадцать, но выглядят они на сорок, и эта война украла у них даже возраст, не оставив взамен ничего, кроме усталости и умения смеяться над шутками про смерть. Зубы у большинства были жёлтыми, у Ильи передний отсутствовал вовсе, и он потом рассказал, что сам вырвал его, когда разболелся, потому что до лазарета было не дойти и проще было справиться самому. Они смеялись над вареньем в ржавой банке, над тем, что завтра кого-то из них, возможно, не станет, и над тем, что сегодня у Тана день рождения и они могут хотя бы на час притвориться, что они не на войне, а дома, за праздничным столом. Я тоже растянул губы в улыбке, потому что так было надо, но улыбка получилась фальшивой, как маска, которая отстаёт от лица, и я поспешно стёр её, надеясь, что никто не заметил. Тан смеялся, запрокинув голову, и я вдруг увидел, что точно так же смеялась Алиса, и у неё дрожала жемчужная серьга, когда она запрокидывала голову, и от этого воспоминания у меня что-то сжалось в груди, но тут же отпустило, как будто пружина лопнула и больше не могла держать напряжение. Я смотрел на их смех и чувствовал себя стеклом, через которое проходит свет, но не задерживается, и они были по ту сторону – живые, тёплые, обменивающиеся шутками, – а я сидел по эту сторону и просто регистрировал факты, как покойник, который ещё не знает, что он мёртв. Трещотка рассказывал какой-то анекдот про генерала и лошадь, и я понимал, что анекдот смешной, потому что все взорвались хохотом и даже Понтий усмехнулся в свои усы, но я не чувствовал ничего, кроме лёгкого раздражения от того, что приходится притворяться живым. Тан протянул мне банку и сказал: «Там ещё осталось на донышке, берите», и я взял её, потому что так было надо, и зачерпнул остатки сгущёнки, которые были тёплыми и сладкими, но не имели для меня никакого вкуса. Я помнил факты из прошлой жизни – как смеялся над глупыми шутками отца, как гладил мать по руке, когда она грустила, как Алиса будила меня ночью, потому что ей приснился страшный сон, – но теперь все эти воспоминания лежали отдельно от меня, как старые фотографии в альбоме, который ты листаешь без интереса. Знание и чувство разъединились, и между ними была пустота, и я не знал, заполнится ли она когда-нибудь или так и останется зиять до самой смерти. Я смотрел на свои руки и видел, что они дрожат, но это был не страх, а холод, который шёл откуда-то изнутри и не проходил, даже когда я садился ближе к костру. Тан заснул через час, положив голову мне на колени, и дышал ровно, по-детски, и я смотрел на его светлый затылок и думал о том, что он хочет написать матери, а я не хочу ничего, и это не жалость к себе, а факт, такой же неопровержимый, как то, что костёр догорел и небо над нами чёрное.