Глава 5

К полуночи стрельба стихла окончательно, и наступила та особая тишина, которая бывает только на фронте – она давит на перепонки и заставляет прислушиваться к каждому шороху, потому что в любую секунду тишина может лопнуть и разлететься осколками. За последние трое суток я спал в общей сложности часа четыре, не больше, и теперь, сидя у стены траншеи, я чувствовал, как перед глазами плывут круги, а звуки становятся то слишком громкими, то исчезают совсем, и я не всегда мог понять, где заканчивается реальность и начинается бред от недосыпа. Я смотрел на звёзды, которые дрожали в горячем воздухе, и думал о том, что мать учила меня молитвам под этим небом, но теперь я не мог вспомнить ни одной молитвы, а если бы и мог, то не знал, кому их читать. Понтий выбрался из блиндажа и подсел ко мне, и лицо его было в пыли, только глаза блестели красными воспалёнными белками, как у человека, который не спал несколько суток подряд, и от этого взгляда становилось не по себе, потому что он был одновременно и усталым, и цепким, как у того, кто привык смотреть на вещи, которых другие стараются не замечать. – Чего не спишь? – спросил он, доставая кисет. – Сна всё равно нет, – ответил я. – А если и будет, то его прервёт либо обстрел, либо приказ, либо чей-нибудь крик. Я пробовал заснуть вчера – меня разбудили через полчаса, и с тех пор я не могу понять, спал ли я вообще или мне это приснилось. Понтий кивнул, соглашаясь с такой логикой, и я снова увидел его руки – пальцы были кривыми от многолетней работы, а ногти чёрными от засохшей крови и грязи, которую уже невозможно было отмыть. – Руки у тебя не санитарские, – сказал я. – Скорее плотницкие. – А какие должны быть? – хмыкнул он. – Не знаю, – ответил я. – Но ты больше похож на плотника, чем на врача. Он засмеялся негромко. – Так я и был плотником до войны. В военкомате спросили, кто умеет обращаться с деревом, я поднял руку. А меня записали в санитары. Говорят, носилки тоже из дерева делают. Тогда казалось смешным, сейчас уже не очень. Он затянулся, выпустил дым в сторону, чтобы не дуть на спящего Тана. – Чего лыбишься? – спросил он. – Пуля прошла мимо, – ответил я. – Можно пока жить. – Сегодня мимо, – сказал он. – А завтра в лоб, и с этим ничего не поделаешь. Он замолчал, глядя на огонь, и я слышал только, как ветер гонит по дну траншеи обрывок бинта, белый на серой пыли, и как Трещотка храпит в своём углу, и как где-то далеко, за холмами, ухают тяжёлые орудия. – До войны чем занимался? – спросил я. – Ферма у брата на севере, – ответил он, и голос его стал мягче. – Я ему крышу ставил прошлой осенью. Из сосновой доски. Она так пахла, что я до сих пор помню этот запах. Здесь уже все запахи перебило, а тот – нет. Он помолчал, перекатывая цигарку в пальцах. – А до того я стихи писал. Выперли из литературного кружка за бездарность. Но девушкам всё равно нравилось. – Сейчас пишешь? – спросил я. Он ткнул бычок в стенку траншеи, туша его, и ответил не сразу. – Пишу, – сказал он. – Только похоронки. Это тоже стихи, только короткие. Рифму придумывать не надо. Он замолчал, и тишина стала тяжелее, чем раньше. Я ждал, что он скажет что-то ещё, но он просто смотрел на догорающие угли. – Сын у меня есть, – сказал он наконец, и голос его стал тише, чем раньше, и я понял, что это то, о чём он не говорит с другими. – Пять лет ему. Под Мартином живёт с женой. Написал им два письма. Не знаю, дошли ли. Почта на юге не ходит уже месяц. Он протянул мне руку. – Понтий, – сказал он. Я пожал её. – Дюлин, – ответил я. Его ладонь была сухой и горячей, как у всех плотников, которые работают руками на холоде, и в этом пожатии было что-то такое, что я не мог объяснить словами – не дружба и не доверие, а скорее признание того, что мы оба здесь, и оба знаем, что завтра можем не проснуться, и это знание делает нас равными. Днём начался миномётный обстрел, и грохот разрывов накрыл траншею так плотно, что я перестал слышать собственный голос, и в ушах стоял сплошной звон, от которого хотелось закричать, но кричать было бесполезно – никто бы не услышал. Один из раненых, которого только что принесли с передовой, сорвался с носилок и пополз обратно, потому что ему казалось, что там, впереди, остался его брат. Тан бросился за ним, не думая ни секунды, и я видел, как он выскочил из траншеи и побежал по открытому пространству, а вокруг рвались мины, и комья земли летели во все стороны, и он пригибался, но не останавливался. Он бежал, и у него слетел сапог – засосало в грязи, – и он бежал дальше босиком по битому кирпичу и осколкам, а потом схватил раненого за шиворот и потащил обратно к траншее, и всё это под непрекращающимся огнём. Я видел, как он ползёт обратно, волоча раненого, и до бруствера оставалось метров пять, не больше. Я перемахнул через край траншеи, вцепился в скользкий от глины воротник раненого и рванул его на себя, чувствуя, как напрягаются мышцы и как чужая кровь заливает мне рукав. Мы втроём – я, Тан и этот полумёртвый солдат – кубарем скатились на дно окопа, и я ударился спиной о ящик с патронами, но даже не почувствовал боли. Тан лежал на спине, тяжело дыша, и по его лицу, залитому кровью из рассечённой брови, расползалась дурацкая, счастливая улыбка, а из порванной ступни торчала белая кость, и он, кажется, ещё не чувствовал этого. В траншее пахло мочой и кислым потом – за последние сутки нас обстреливали так плотно, что никто не рисковал вылезти по нужде, и все справляли её прямо в углу, за ящиками с патронами, и теперь эта вонь смешивалась с запахом пороха и свежей крови из ступни Тана. – Ты совсем с ума сошёл? – заорал я на него, пытаясь отдышаться. – Он же брата искал, – ответил Тан, всё ещё улыбаясь. – Как я мог не помочь? – Ты мог погибнуть, идиот! Из-за него, – я кивнул на раненого, который уже был без сознания, – ты бы сдох, и твоя мать никогда бы не узнала, где твоя могила. Тан перестал улыбаться. Он посмотрел на меня серьёзно и тихо сказал: – Если бы я не побежал, моя мать никогда бы не узнала, что её сын был трусом. А так – может, и узнает когда-нибудь. Я не нашёлся что ответить, и тогда подбежал Понтий с бинтами и заорал на нас обоих, чтобы мы не валялись на дне окопа, как мешки с дерьмом, а шли работать, потому что раненых прибавилось и скоро начнётся новый обстрел. Мы поднялись, и Тан пошёл помогать с носилками, а я остался стоять и смотреть ему вслед, и в голове у меня крутились его слова про мать и про трусость, и я не знал, что с ними делать.