Глава 7

Я очнулся на мокрой земле, и в лицо мне бил фонарь – белый, до рези в глазах, и я не мог понять, где я и сколько времени прошло с того момента, как я в последний раз стоял на ногах. Под щекой было что-то мягкое и трухлявое, и я понял, что это то ли мох, то ли гнилые листья, а вокруг пахло сырой тканью, бензином и чьей-то рвотой, и этот запах был настолько сильным, что меня самого чуть не вырвало. Кто-то крикнул, что я шевелюсь, и меня перевернули на спину, и я увидел над собой чужие лица – молодые и старые, злые и равнодушные, – и все они были в эриданской форме, с нашивками, которые я не мог разобрать из-за темноты и рези в глазах. Мне заломили руки за спину, и я почувствовал, как хрустят суставы, а запястья стягивает проволока, которая впивается в кожу и оставляет горячие дорожки крови, текущие по ладоням. Меня поставили на ноги, но ноги не держали, и я рухнул бы снова, если бы двое солдат не подхватили меня под мышки и не поволокли по траве, а потом по доскам, и я слышал, как мои сапоги скребут по дереву, оставляя грязные следы. Меня бросили на нары в какой-то камере, и дверь захлопнулась с лязгом, и я остался в темноте, которая была полной и абсолютной, без единого проблеска света. Я не знаю, сколько времени я пролежал так, прежде чем разбудил меня пинок в ребро, и я открыл глаза и увидел над собой того же солдата, который сказал мне вставать, потому что меня ждут на допросе, и если я не встану сам, меня понесут. Меня вывели во двор, обнесённый колючей проволокой в три ряда, и на вышке стоял пулемёт, и молодой солдат с эриданскими погонами лениво курил и смотрел куда-то вдаль, поверх моей головы. Я попросил воды, и голос мой был хриплым, как у старика, и солдат ответил, что на допросе дадут, если заслужу, и толкнул меня в спину, направляя к брезентовой палатке, которая стояла в центре двора. В палатке было душно и пахло хлоркой и дешёвым табаком, и за складным столом сидел офицер, лет тридцати и чисто выбритый, с такими ухоженными руками, какие бывают у людей, которые никогда не держали в них ничего тяжелее ручки. Он велел мне садиться на ящик, который стоял напротив стола, и я сел, и ящик заскрипел подо мной. – Фамилия? – спросил он, не поднимая головы от бумаг. – Карбонин, – ответил я. – Дюлин Карбонин. Он записал это в свой блокнот дорогой металлической ручкой, которая блеснула в свете лампы. – Карбонины – большая фамилия на Севере, – заметил он. – Ваш отец, кажется, был полковником? – Был, – подтвердил я. – Умер три года назад. – А сестра? – он поднял на меня глаза, и я увидел в них холодное, профессиональное любопытство. – Она ведь тоже была замешана в ваших делах? – Она умерла, – ответил я, и мой голос прозвучал глухо, как будто я говорил сквозь стену. – Как именно? Я промолчал, и тогда он кивнул солдату и велел увести меня обратно в камеру.