Глава 8

Меня разбудили ночью, и на этот раз дверь распахнулась с таким грохотом, что я подскочил на нарах, прежде чем успел открыть глаза. Двое в серой форме вывели меня во двор и повели через весь лагерь к дальнему концу, где лежали старые покрышки и ржавые бочки, и земля была мокрой после недавнего дождя, и мои сапоги скользили по грязи. Там, у дальней стены, стоял человек без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами, и на правой руке у него была свежая царапина, ещё не зажившая, и он улыбался, когда я подошёл ближе, – широкой и почти радостной улыбкой, которая никак не вязалась с этим местом и этим временем. – Ларс, – представился он, и я заметил, что от него пахнет мятой и потом, и ещё чем-то сладковатым, как от перезрелых фруктов, и этот запах вызывал у меня тошноту, хотя я ничего не ел уже несколько дней. – Рад тебя видеть, Карбонин. Знаешь, что такое бессонница? Это когда лежишь ночью и думаешь о тех, кого допрашивал днём, и о том, что они сказали, и о том, чего не сказали, и это приятно, потому что рано или поздно они все начинают говорить. Он замолчал и ждал от меня ответа, но я не дал ему этого удовольствия, и тогда он засмеялся коротким лающим смехом и велел мне раздеваться. Я замешкался на секунду, и он кивнул солдату, который стоял рядом, и тот ударил меня под колено так, что нога подогнулась и я упал лицом в грязь, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в кожу. – Если ты не разденешься сам, тебя разденут силой, – сказал Ларс, и голос его был спокойным и ровным, как будто он говорил о погоде. Я стянул шинель, а потом гимнастёрку и сапоги, и остался в одних кальсонах, и ночной воздух обжёг мою кожу холодом. – Всё, – сказал он. – Снимай всё. Я стянул кальсоны тоже и остался стоять голым перед этими людьми, и мне натянули на голову грубый мешок с прорезанными дырами для рта и носа, и я перестал видеть что-либо. Ларс не ушёл, и я слышал его дыхание в двух шагах от себя. – Холодно тебе? – спросил он. – Это хорошо. Холод помогает думать. Ты уже подумал о том, что можешь мне рассказать? Я продолжал молчать. – У нас вся ночь впереди, – добавил он, и я услышал, как его шаги удаляются по гравию. Я остался стоять на гравии, который врезался в босые ступни, и начал считать удары сердца, чтобы чем-то занять мозг. Через час я перестал чувствовать пальцы на ногах, а через два начал кашлять, и кашель был сухим и рваным, и грудь болела от каждого вдоха, и я переминался с пятки на носок, пытаясь хоть как-то согреться. После он снова спросил моё имя и имя командира роты, и я ответил, что командира зовут Батей, а настоящего имени я не знаю, и тогда он подошёл вплотную и сказал мне на ухо, что все люди одинаковы, когда стоят голыми на холоде, и это красиво, и после этого ударил меня по лицу сквозь мешок, и я упал на колени. Меня подняли и снова поставили на ноги, и Ларс наклонился к моему уху и зашептал, и его голос был интимным и жутким одновременно. – Твой отец знал одного человека по имени Ранье, мингельмского дипломата, – сказал он. – Я много знаю про твоего отца, Карбонин, и про твою сестру, и даже про конфету, которую ты нашёл под столом, когда был маленьким. Я дёрнулся, и он заметил моё движение и усмехнулся довольно, как кот, поймавший мышь. К утру мешок сдёрнули, и свет обжёг мне глаза, и я упал на колени, и меня вырвало желчью на землю, и Ларс присел рядом на корточки и смотрел, как меня рвёт. – Это только начало, Карбонин, – сказал он. – Завтра мы продолжим. И послезавтра. И ты расскажешь мне всё, что я хочу знать, потому что все рассказывают, рано или поздно.