Глава 9

На девятый день меня закрыли в бетонной коробке, которая была метром на метр, и меня поставили туда на колени специально, чтобы я не мог вытянуть ноги и лечь, и захлопнули дверь, которая была тяжёлой и ржавой, и я остался в полной темноте. Воздух поступал только через узкую щель внизу, тонкую, как лезвие ножа, и каждый вдох давался с трудом, и я чувствовал, как лёгкие сжимаются от нехватки кислорода. Я попытался думать о чём-то хорошем, о доме и саде, о матери, срезающей розы в белых перчатках, об отце, читающем газету в кресле, но картинки распадались, не успевая сложиться, и я не мог удержать их в голове больше нескольких секунд. Я попробовал петь гимн Севрена, но забыл слова на втором куплете и замолчал, и тогда в наступившей тишине я начал слышать голоса – сначала далёкие и неразборчивые, а потом всё ближе и отчётливее, и я узнал голос матери, которая позвала меня ужинать, и я открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хрип. Алиса засмеялась прямо за моим плечом, и я обернулся, и врезался лицом в бетонную стену, и боль отрезвила меня на секунду, но голоса вернулись почти сразу, и они говорили со мной, и я не мог отличить их от реальности. И тогда в этой темноте, среди этих голосов, я начал думать. Не о доме и не о саде, а о том, зачем я всё это терплю. Ради кого? Алиса мертва. Отец мёртв. Мать умерла ещё раньше. Тан – мальчишка, который делился со мной последним сухарём, – он тоже умрёт, может быть, завтра, может быть, через месяц, но на этой войне долго не живут. Все, кого я знал, либо уже мертвы, либо скоро умрут. А я – я сижу в бетонной коробке и схожу с ума от голосов в голове. Ради чего? Я начал торговаться с собой. Сначала осторожно, потом всё более настойчиво. Если я назову имена – что изменится? Эти люди всё равно на фронте, они всё равно умрут, рано или поздно. Если я назову их сейчас, я спасу себя. Если я не назову – я умру здесь, в этой коробке, и никто никогда не узнает, где моя могила. Разве это имеет значение? Разве есть хоть какая-то разница между смертью сегодня и смертью через месяц? Я знал, что это неправильно. Я знал, что предательство – это самое страшное, что может сделать солдат. Но я больше не был солдатом. Я был просто телом, запертым в бетонной коробке, и это тело хотело жить, даже если разум уже давно сдался. Я сказал себе, что все они – Понтий, Тан, Трещотка, Илья – они всё равно обречены, и то, что я назову их имена, ничего не изменит, просто ускорит неизбежное. Это была ложь, и я знал, что это ложь, но я продолжал повторять её себе, снова и снова, пока не начал в неё верить. Я закричал и ударил кулаком в стену, и ещё раз, и ещё, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, и тогда я затих и сел в угол, обхватив колени руками, и начал считать удары сердца, сбиваясь на каждой сотне. Время исчезло, и я не знал, сколько я уже здесь – час, день или неделю, – и стены начали двигаться, сужаясь и расширяясь, и я чувствовал, как бетон давит на меня со всех сторон, и я закричал снова, но голос был уже сорван и из горла вырывался только сип. Дверь открылась внезапно, и свет ударил мне в глаза, и я увидел Ларса, который стоял в дверях и улыбался своей обычной улыбкой. – Хорошо посидел? – спросил он. – Называй имена. И скажи, кто из них Тан, тот молодой, светловолосый - щелкнул он своей привычной алюминиевой ручкой. Я назвал их всех. Всех, кого помнил и кого не помнил, всех, кто был со мной в одном окопе и в одном взводе, и я выкладывал их, как монеты из прохудившегося кошелька, и каждое имя падало в тишину со звоном, и я чувствовал не стыд, а странную, тошнотворную свободу – свободу человека, который уже всё потерял и которому больше нечего терять. Ларс записал их в свой блокнот, сделал какую-то пометку напротив последнего имени и кивнул мне. – Вот видишь, всё оказалось не так уж сложно, как ты думал.