Глава 10

Через два дня меня перевели в общий лагерь, который располагался в низине и был обнесён всё той же колючей проволокой, и здесь было почти спокойно – работа, баланда, отбой, и каждый день походил на предыдущий, как две капли мутной воды. Вши завелись у меня на третий день, и я помню, как сидел на нарах и давил их ногтями, и они лопались с тихим треском, оставляя кровавые следы на пальцах, и это занятие было единственным, что я мог контролировать в этом месте, где всё остальное контролировали другие. Понтий нашёлся через неделю, и я увидел его в лазарете, где он работал санитаром, и он поднял на меня глаза и спросил, живой ли я, и я ответил, что живой, и он сказал, что это хорошо, и вернулся к перевязке. Позже, вечером, он рассказал мне, что их тоже оглушило при переправе, и всех, кто выжил, взяли в плен и рассовали по разным баракам, и Тан попал в соседний барак, но я пока не мог его видеть, потому что пленных не выпускали за пределы своих секций. – Мы думали, тебя убили, – сказал он, закуривая. – После того взрыва половину наших накрыло, а ты просто исчез. – Меня допрашивали, – ответил я и замолчал, потому что не мог сказать ему правду. Он не стал расспрашивать дальше, только кивнул и затянулся, и мы сидели молча, глядя на догорающий костерок, который кто-то развёл в углу барака между двумя нарами. Потом он сбил пепел с самодельной цигарки и сказал, не глядя на меня, что у него самого дела тоже неважные, и что на переправе он получил осколочное ранение в правую ногу – осколок застрял в голени, и он сам вытащил его грязными пальцами, потому что ждать помощи было неоткуда и некогда. Он сказал, что сначала нога просто болела и распухала, а потом она начала чернеть у щиколотки, и запах гниющей плоти стал чувствоваться даже сквозь ткань, и теперь он не мог ступить на неё без того, чтобы не поморщиться от боли. Я смотрел на него, пока он говорил, и заметил, как он переминается с ноги на ногу, стараясь перенести вес на здоровую, и как пальцы его правой руки сжимаются и разжимаются, когда он описывает своё состояние. Он признался, что промывает рану солёной водой, когда есть возможность, и перевязывает её обрывками старой рубахи, но это не помогает, потому что инфекция уже ушла в кость и он не знает, сколько ещё сможет так держаться. – Так что я теперь хожу по краю, – сказал он, усмехнувшись той же кривой усмешкой, которую я помнил ещё по окопам. – Нога ещё держится, но я не знаю, сколько у меня осталось времени. Может быть, месяц, может быть, два. Тут никто не станет делать ампутацию, я не переживу и никому это не нужно, а я не тот человек, за которого кто-то будет платить. Он говорил это так, будто обсуждал прогноз погоды, без надрыва и без надежды, и я понял, что он уже давно принял это как факт и просто ждёт, когда наступит конец. А потом он рассказал мне новости, которые принесли в лагерь новые пленные. Он говорил вполголоса, и его лицо было серым от усталости, но глаза горели тревогой. – В столице переворот, – сказал он. – Марта убили, прямо в его собственном дворце. Сын его, Дамин, голову ему отрубил и выбросил в окно. Теперь он у власти и издаёт указы один безумнее другого. Говорят, он ночь запретил – представляешь? – и приказал всем носить маски с его лицом, а кто без маски выйдет, того сразу к стенке. – Ночь нельзя запретить, – ответил я, и мой голос прозвучал ровно, как будто я говорил о погоде. – Она всё равно наступит. Я помнил факты – что Март мёртв, что Дамин у власти, что он, наверное, уже “вскрыл сейф” под нашей беседкой и нашёл там всё, что искал, – но всё это не имело ко мне отношения, потому что я был здесь, в лагере, за сотни километров от столицы, и моя жизнь больше не пересекалась с их жизнями. Лагерная жизнь имела свою иерархию и свои законы, и я учился им постепенно, совершая ошибки и получая за них тумаки от надсмотрщиков или от старожилов, которые знали, как здесь выживать. Кормили нас баландой из гнилой капусты и тёплой водой, которую выдавали раз в день по кружке на человека, и те, кто пытался взять вторую порцию, рисковали остаться без передних зубов или без сознания. Я несколько раз видел, как надсмотрщики избивали пленных за малейшую провинность, и один раз на моих глазах человек умер прямо в строю, просто упал и не встал, и его тело пролежало до вечера, потому что никому не было до него дела. Однажды в наш барак пришёл человек с эриданской нашивкой, но такой же пленный, как и мы, и под грязной рубахой у него угадывался знак – три листа папоротника, – и я понял, что это жрец Филикисмуса. Он сел в углу и начал молиться, и я слышал знакомые с детства слова, но с чужим ритмом и чужими ударениями, и от этого они казались мне ещё более далёкими и ненужными. В Севрене за такую молитву можно было попасть в карцер – Март признавал только Книгу мысли нации, и любого, кто шептал старые слова, ждали неприятности. Я отвернулся к стене и попытался заснуть, но слова молитвы пробивались в голову, и я думал о том, что мать учила меня этим словам, но я не помнил её голоса, а если бы и помнил, то не смог бы ответить ей. Ночью жрец разбудил меня и спросил, почему я не молюсь вместе со всеми, и я ответил, что мне некому молиться, потому что все, кто мог бы меня услышать, уже мертвы. Через несколько дней началась бомбёжка, и эриданцы бомбили склады за стеной лагеря, но одна из бомб отклонилась от курса и упала на барак, где жил Тан. Я услышал взрыв, и через несколько минут прибежал Понтий, и его лицо было белым как мел, и он сказал мне, что Тан даже не проснулся и умер во сне, без боли и без страха. – Странно только, – добавил он, отводя взгляд и понижая голос, – бомба легла точно на их барак, остальные даже не задело. Я выслушал это и ничего не ответил, и Понтий посмотрел на меня долгим взглядом, как будто ждал слёз или хотя бы слов, но я не дал ему ни того, ни другого. – Я напишу похоронку, – сказал он наконец, отводя взгляд. – Напишу в ней «пал смертью храбрых», потому что так положено, и рифмы никакой не надо. Он ушёл в лазарет, оставив меня одного, и я сидел на нарах и смотрел в стену, и Тан был мёртв, и я знал, что его смерть – это не случайность, не просто бомба, упавшая не туда, куда должна была. Ларс спросил про него, Ларс сделал пометку в своём блокноте, и теперь Тана нет, и никто в лагере не свяжет одно с другим, кроме меня. Я не чувствовал вины, и это пугало меня больше, чем сама смерть Тана, и я пытался вызвать в себе хоть что-то – печаль, злость, сожаление, – но ничего не получалось, и я сидел и смотрел в стену, пока Понтий не вернулся и не сказал, что пора идти на работу.