Глава 11

Через месяц после бомбёжки в лагерь приехали перекупщики, и я впервые увидел их вблизи, хотя слышал о них и раньше от старожилов, которые рассказывали, что они скупают пленных оптом и везут на юг. Один из них сразу привлёк моё внимание – он был сутулым и бледным, с кожей, которая блестела на солнце, как рыбья чешуя, и глаза у него были водянистые и навыкате, и он постоянно моргал, как будто свет причинял ему боль. Руки у него были длинными и тонкими, с пальцами, унизанными дешёвыми перстнями, и когда он говорил, его рот открывался чуть шире, чем нужно, обнажая мелкие острые зубы, которые напоминали мне зубы какой-то глубоководной твари. Пленные называли его Человеком-рыбой, и это прозвище подходило ему идеально, потому что всё в нём – от блестящей кожи до манеры двигаться рывками – наводило на мысль о существе, которое живёт где-то на дне и поднимается на поверхность только ради наживы. Он ходил вдоль строя, в который нас выстроили для осмотра, и заглядывал каждому в лицо, щупал руки и даже заставлял открывать рот, чтобы проверить зубы, как это делают работорговцы на рынках Мингельма. Он остановился передо мной, и его водянистые глаза ощупали меня с головы до ног. – Сколько? – спросил он лагерного казначея, и его голос был скрипучим, как несмазанная петля. Казначей заглянул в бумаги и назвал цену, которая показалась мне оскорбительно низкой даже для раба. Человек-рыба отсчитал купюры, мокрые и липкие, будто он хранил их в рассоле, и заполнил купчую. – Ты пойдёшь со мной, – сказал он мне. – Будешь работать в порту. Если попытаешься сбежать – я найду тебя, потому что у меня длинные руки, которые дотягиваются куда угодно. Он увёз меня на своём баркасе, и это судно было старым и провонявшим рыбой, с облупленным бортом и ржавым якорем, который болтался на цепи и ударялся о корпус при каждой волне. Мы плыли морем несколько дней, огибая зоны боевых действий, и Человек-рыба почти не разговаривал со мной, только давал указания и иногда подзывал к себе, чтобы проверить, не пытался ли я украсть что-нибудь из его запасов. Мингельм встретил меня запахом соли и рыбы, смешанным с запахом гниющих водорослей, и я увидел огромный порт, забитый баркасами и танкерами, и людей, которые сновали по причалам, как муравьи, и всё это гудело и двигалось, и не замирало ни на минуту. Человек-рыба поселил меня в бараке у причалов, длинном здании из гофрированного железа, где жили человек двадцать таких же работников, как я, и все они были пленными или должниками, и у каждого была своя история, которую он не рассказывал никому. Работа была простой и тяжёлой – разгружать рыбу, таскать ящики с припасами, чистить трюмы от крови и чешуи, – и кормили нас баландой, которая была немногим лучше лагерной, и поили тёплой водой, которая отдавала ржавчиной и солью. Денег нам не платили, и документов не спрашивали, потому что мы были никем и ничем, и наше существование регистрировалось только в купчих, которые Человек-рыба хранил в своей каюте под замком. Я прожил так несколько недель и за это время успел изучить расписание хозяина, который уезжал по четвергам на другой конец порта и возвращался только к вечеру, оставляя баркас под присмотром дежурного, который к середине дня обычно напивался и засыпал. Я копил сухари и прятал их под матрасом, и присматривался к тому, как устроена охрана в порту, и ждал момента, когда смогу уйти незамеченным. Однажды на рынке, куда меня послали за какими-то мелкими покупками, я услышал разговор двух торговцев, которые переговаривались вполголоса и обсуждали старого дипломата по имени Ранье, который присоединил Ильфорт к Мингельму и теперь умирал в своём доме на холме. Я замер, вспомнив слова Ларса, и спросил у торговца, где найти старика, и тот махнул рукой на холм и сказал, что белый дом с черепицей стоит в конце тупика, но Ранье уже никого не узнаёт и только бормочет что-то в бреду. В следующий четверг, когда Человек-рыба уехал, а дежурный уснул, я перелез через борт баркаса и ушёл в город, и никто не заметил моего исчезновения, потому что в порту люди исчезали постоянно, и это считалось нормальным.