Глава 12

Белый дом стоял в конце тупика, прижатый к скале, и черепица на его крыше обвалилась местами, обнажая стропила, а стена покрылась соляными разводами, которые делали её похожей на лицо плачущего человека. Дверь открыла женщина в чёрном, старая и седая, с такими глубокими морщинами, что её лицо напоминало карту реки, которую я видел в трещине на потолке в военкомате, и она посмотрела на меня долгим взглядом, прежде чем спросить, кто я и зачем пришёл. – Убирайся, бродяга, – сказала она, оглядывая мою грязную одежду и спутанные волосы. – Здесь не подают, и тебе нечего делать в этом доме. – Меня зовут Дюлин Карбонин, – сказал я, и мой голос был хриплым после долгого молчания. – Мне нужен Ранье. Я сын Виктора Карбонина, и я пришёл издалека, чтобы увидеть его. Женщина помедлила, и что-то изменилось в её лице – не доброта, но скорее усталое принятие неизбежного. Она отступила в сторону, пропуская меня внутрь, и сказала, что он умирает и что я могу войти, если у меня есть к нему дело. Ранье лежал у окна, и свет падал на его кровать косым прямоугольником, в котором кружилась пыль, медленно и бесшумно, как будто время в этой комнате текло иначе, чем во всём остальном мире. Кожа у него была серой и прозрачной, и сквозь неё просвечивали вены, голубые и тонкие, как нити, а глаза запали так глубоко, что казались чёрными провалами на старом лице. Руки лежали поверх одеяла, тонкие и высохшие, как сухие ветки, и я заметил, что пальцы у него дрожат, даже когда он спит. На стене висела икона – круг с тёмным отверстием и тонкими нитями-щупальцами, символ Незримых Колоссов, – и я понял, что старик принадлежит к той же вере, что и большинство мингельмцев, хотя в молодости он, кажется, исповедовал другое. Он был в бреду, и его губы шевелились беззвучно, и я сел на стул у кровати и назвал своё имя, добавив, что я сын Виктора Карбонина, который служил под его началом много лет назад. Он открыл глаза, и я увидел, что они мутные и почти слепые, но в них мелькнула искра, слабая, но живая, и он прошептал имя моего отца, и я понял, что он узнал меня, хотя едва ли видел моё лицо. – Маленький Дюлин, – прошептал он. – Ты ползал под столом в посольстве, а твой отец сидел и смеялся, говорил, что из тебя выйдет великий дипломат. Я не знал, что на это ответить, потому что не помнил того случая, но он, кажется, не ждал ответа. Я рассказал ему то, что знал о нём из рассказов матери, – как он стал самым юным послом в Танваде, а потом уже и министром иностранных дел Мингельма, и о том, как отец всегда говорил, что Ранье был единственным человеком в правительстве, который умел думать на три шага вперёд. Он слушал меня с закрытыми глазами, и иногда его губы шевелились, будто он повторял за мной слова, а иногда он замирал, и я думал, что он уже умер, но потом его пальцы снова начинали дрожать, и я понимал, что он ещё здесь. – Твой отец, – сказал он вдруг, и его голос стал яснее, как будто он на секунду вернулся из своего бреда в реальность. – Он был хорошим человеком в плохое время. Это самое трудное, что может быть, – оставаться хорошим человеком, когда всё вокруг требует от тебя обратного. Я пытался, но у меня не получилось, а у него – получилось, и поэтому я всегда завидовал ему. – Мой отец был не таким хорошим, как вы думаете, – сказал я, и слова сами сорвались с губ. – Он хранил тайны, которые убили мою сестру, и я не знаю, был ли он хорошим человеком или просто умел казаться им. Ранье открыл глаза и посмотрел на меня, и его взгляд был мутным, но в нём было что-то, что заставило меня замолчать. – Все хранят тайны, мальчик, – сказал он. – Вопрос не в том, хранишь ли ты их, а в том, ради чего ты это делаешь. Твой отец хранил их ради семьи, и этого достаточно. Уже к утру Ранье умер, тихо и без агонии, просто перестал дышать, и женщина в чёрном закрыла ему глаза и сложила руки на груди. Она дала мне немного денег и краюху хлеба, и я ушёл на юг, потому что мне больше некуда было идти.