Глава 13

Я шёл на восток две недели, пробираясь через горные перевалы и прячась от патрулей, и к тому времени, когда я добрался до Альвизеда, мои сапоги превратились в лохмотья, а ладони стерлись до мяса от острых камней. Я знал, что Альвизед – это буферная зона между Мингельмом и Мавентой, вечно разрушенная и никому не принадлежащая до конца, и именно здесь, по слухам, оседали беглые пленные и должники, которых перекупали местные опг для чёрной работы – а значит, был шанс, что Понтия привезли сюда. Город лежал в низине, прижатый к красным скалам, которые нависали над ним, как стены гигантской крепости, и узкие улочки петляли между глиняными домами, крытыми старыми парусами и тентами, которые хлопали на ветру, как крылья раненых птиц. Я шёл по базару, и торговцы орали друг на друга, и верблюды плевались, и дети бегали босиком между лотками, и я чувствовал себя чужим в этом муравейнике, который жил своей жизнью и не замечал меня. Я искал работу и нашёл её на окраине, в тупике, где стоял гараж с проржавевшими воротами, и внутри пахло бензином и маслом, и старик в замасленном фартуке сидел за верстаком и перебирал какую-то деталь, которую держал в руках с нежностью, с какой держат младенца. – Чего тебе надо? – спросил он, не поднимая головы. – Ищу работу, – ответил я. – Умею чинить двигатели и всё, что ломается. Он оглядел меня с ног до головы, заметив мои жёлтые белки и худые руки, и покачал головой. – Жить будешь здесь, в углу гаража, и есть то, что останется после меня, – сказал он. – Денег я платить не буду, потому что их всё равно нету, но крыша над головой и еда – это уже неплохо для человека, который пришёл из пустыни, верно? Я согласился, и он спросил, как меня зовут, и я ответил, что Дюлин, и он кивнул и сказал, что его зовут Али. Я поселился в углу гаража, на старом брезенте, который пах бензином и кошками, и работал с утра до вечера, и руки мои вспоминали то, чему я научился в детстве, когда отец брал меня в мастерскую и давал гаечный ключ, и говорил, что когда всё сломается, только руки спасут меня. Я чинил грузовики, которые пригоняли местные торговцы, менял прокладки и продувал карбюраторы, и Али смотрел на мою работу и иногда кивал, а иногда молча переделывал что-то за мной, и я не обижался, потому что он знал своё дело лучше меня. По вечерам мы сидели с Али у входа в гараж, и он пил чай из треснутой пиалы, и рассказывал мне про свою жизнь, которая была длинной и путаной, как дороги Альвизеда. Иногда я вспоминал академию – не подробно, а обрывками, – как мы с другими курсантами годами травили Адмантова-младшего, называли его сынком диктатора, куклой на ниточках, и нам это казалось невинной забавой, способом скоротать время между лекциями. Теперь я думал о том, что каждая наша шутка, каждая подножка и каждое брошенное в спину слово возвращались ко мне совсем не так, как я мог себе представить, – не в виде обиды, а в виде приказа, отправившего меня на фронт. – Ты никогда не рассказываешь о себе, – заметил Али однажды. – Что с тобой случилось? — Случилось слишком много, — ответил я. — Я хотел найти одного человека. Он был со мной в плену. Он хромой на одну ногу Али долго молчал, глядя на догорающий огонь в чайнике. — Если он был в лагере и попал в руки перекупщиков, то есть два пути. Первый — порт, Мингельм. Там его могли продать на корабль или в доки. Но там не держат хромых. Хромой в порту — обуза. Его бы отправили дальше, на юг, в лагеря, где нет работы, а есть только смерть. Второй путь — сюда, в Альвизед. Есть человек по имени Заур. Он скупает смертников за гроши, а потом сжигает их тела. Для него так выходит дешевле. Никакая калека не сбегает.