Глава 16

От Альвизеда до побережья мы шли четыре дня, и каждый из этих дней был испытанием, которое я не мог бы представить, когда сидел в гараже и слушал рассказы Али о местных дорогах. Я сам пришёл в Альвизед через горы — по старой тропе, где можно было прятаться от патрулей и не попадаться на глаза таможенникам, но это был путь для одного человека, для того, кто может идти быстро и бесшумно, кто не оставляет следов и не стонет от боли на каждом шагу. С Понтием этот путь был невозможен: он не смог бы взобраться на перевал, не смог бы затаиться при звуке шагов, и его нога не позволила бы ему идти по камням больше часа без того, чтобы не упасть. Мы не могли вернуться той же дорогой, которой я пришёл, потому что она требовала от человека того, чего у Понтия уже не было. А прямой путь через пески был невозможен — там нет воды, нет дорог, и даже здоровый человек не пройдёт его без проводника, а у нас не было ни карт, ни верблюдов, ни лишнего дня, чтобы рисковать. Оставался только один путь, о котором мне рассказал Мирзой ещё в чайхане: старый караванный тракт, который шёл не через горы, а вдоль их подножия, по краю пустыни, и выходил к небольшому рыбацкому посёлку на побережье, где можно было нанять баркас, не спрашивая документов. Этот путь был дольше и труднее — он занимал не два дня, а четыре, и солнце жгло нещадно, и вода заканчивалась быстрее, чем мы рассчитывали, но это был единственный путь, по которому можно было идти с раненым человеком, не рискуя сорваться с тропы или попасться патрулям, которые всё ещё прочёсывали перевалы. Мы шли по этому тракту, и Понтий хромал и опирался на моё плечо, и мы часто останавливались, чтобы он мог передохнуть и переждать приступы боли, которые накатывали волнами и заставляли его стискивать зубы до скрежета. К исходу первого дня я заметил, что он перестал чувствовать пальцы на больной ноге, а к вечеру второго дня повязка промокла насквозь, и запах стал таким, что мне приходилось дышать ртом. Дорога петляла между красными скалами, а потом уходила в пески, но не вглубь, а по краю, и я видел, как тени укорачиваются к полудню, а потом начинают удлиняться снова, и мы считали часы по этим теням, потому что часов у нас не было, и мы не знали точно, сколько ещё осталось идти. На четвёртый день мы вышли к посёлку, который пропах рыбой и солью так же сильно, как и мингельмский порт, но здесь не было ни таможни, ни патрулей — только несколько баркасов, привязанных к деревянным причалам, и рыбаки, которые смотрели на нас с подозрением, но не задавали вопросов. Я договорился с капитаном одного из баркасов, и он согласился довезти нас до Сандура за три дня пути, если я починю ему двигатель, который барахлил уже вторую неделю. Двигатель мы чинили вдвоём, потому что Понтий мог ещё держать ключи и подавать их мне, и капитан сдержал слово и взял нас на борт, и мы поплыли вдоль берега, огибая край пустыни. Море было бирюзовым у скал и почти чёрным на глубине, и я смотрел на воду и думал о том, что никогда не видел такого цвета в Севрене, где всё было серым и коричневым, и эта красота казалась мне неуместной и даже оскорбительной после всего, что я пережил. На третий день показались красные стены Сандура, выветренные и покрытые трещинами, и я узнал их по описаниям Али и Мирзоя, хотя никогда не видел раньше. Город висел над берегом, прижатый между пустыней и морем, и его стены из красного песчаника и обожжённой глины пылали в закатном солнце оранжевым и кроваво-красным, и это было так красиво, что я на секунду забыл, зачем мы сюда приплыли. Мы сошли на берег, и Понтий сел прямо на песок и закрыл глаза, и его лицо было серым от усталости, но он улыбался, и я впервые за долгое время видел, как он улыбается по-настоящему, а не той кривой усмешкой, которой он встречал смерть в окопах. – Найду Йоглера и приведу его сюда, – сказал я. Он кивнул, не открывая глаз, и я оставил его у кромки воды, под присмотром старого рыбака, который согласился присмотреть за ним за горсть монет, оставшихся у меня от Али.