Глава 17

Оказавшись в Сандуре, я прошёл через Глиняные кварталы, где дома лепились друг к другу, как соты, и через Красный район, где стены были такого же цвета, как скалы вокруг, и вышел к Старому порту, где рыбаки разгружали улов и кричали на меня, чтобы я не мешался под ногами. Никто не знал точно, где искать Йоглера, но все слышали о нём – одни говорили, что он живёт в пещере за городом, другие утверждали, что он сидит у сарая на окраине и греется на солнце, как старая ящерица, а один старый рыбак, чинивший сеть у причала, сказал мне, что, по слухам, Йоглер живёт уже четыреста лет или что это не один человек, а целый род Сабья-Нисип, где каждый новый старик принимает имя Йоглер, а в детстве его звали Йокель, и что его считают мессией, который вернёт равновесие между Югом и Севером, хотя сам он никогда этого не подтверждал. Я нашёл его у стены сарая, на старом бревне, и он был босым и одетым в выцветший халат, который когда-то, наверное, был синим, а теперь стал серым от солнца и песка. Его глаза были закрыты, и он сидел неподвижно, и я сначала подумал, что он спит, но когда я подошёл ближе, он заговорил, не открывая глаз. – Шаги у тебя тяжёлые, – сказал он. – Как у человека, который несёт на себе больше, чем может унести. Я сел на песок рядом с ним и назвал своё имя, и добавил, что мне сказали, что он знает о смерти больше, чем кто-либо другой. Он открыл глаза и посмотрел на меня, и я увидел, что они у него белые, как будто покрытые плёнкой, и он либо слеп, либо видит что-то другое, чего не видят обычные люди. Йоглер долго молчал, пересыпая песок из ладони в ладонь, и я заметил, что его кожа похожа на пергамент, такой же тонкой и жёлтой, как у старых документов, которые хранятся в архивах и рассыпаются от одного прикосновения, и я понял, что он действительно стар, гораздо старше, чем можно себе представить. – Все знают о смерти, – сказал он наконец. – Одни боятся её, а другие ждут, и третьи делают вид, что её нет, и я не знаю, кто из них прав, потому что я просто смотрю и запоминаю. Он взял горсть песка и дал ему высыпаться сквозь пальцы, и я смотрел, как песчинки падают на землю, одна за другой, и их падение казалось мне бесконечным. – Песок горячий сейчас, а через час станет холодным, – добавил он. – Это всё, что я знаю, и этого мне достаточно, чтобы не сойти с ума. – Есть ли что-то после смерти? – спросил я. Он посмотрел на меня своими белыми глазами, и я почувствовал, как его взгляд проходит сквозь меня и уходит куда-то дальше, в ту сторону, где за дюнами висит плавленое небо. – Твоя вера, – сказал он, – это Филикисмус. Я знаю её. Первопапоротник умер и стал землёй, а из земли выросли растения, и растения съели животные, и животных съели люди, и люди умирают и становятся землёй, и это круг, у которого нет ни начала, ни конца. Красивая вера, но она говорит тебе стать землёй, а земля – это тяжело, и она помнит всё, что в неё легло. Он перестал сыпать песок и разжал ладонь, показывая мне оставшиеся на коже крупинки. – Есть ещё вера Колоссов, – продолжал он. – Ты видел их икону у старика Ранье, да? Они учат, что мы – пыль на подошве того, что никогда не шагнёт вниз, и это утешает тех, кто хочет быть пылью, потому что с пыли нет спроса. Но я не хочу быть пылью, и ты, кажется, тоже не хочешь, иначе ты не пришёл бы ко мне. Он снова взял горсть песка и дал ей высыпаться, но на этот раз медленно, как будто каждая песчинка имела значение. – Моя вера – это Путь расплавленного льда, – сказал он. – Она учит, что мир – это больное существо, которое страдает от Лихорадки Реальности. Юг – это Горнило, очистительный жар, а Север – это Незыблемый Архив застывшего покоя, и равновесие между ними утрачено. Лёд – это твоя боль, твои воспоминания, твои грехи. Ты твёрдый, острый, ты ранишь себя и других. Но положи лёд на горячий песок, и он не станет землёй, как учит твоя вера, и он не станет пылью, как учат Колоссы. Он растает и станет водой. Он уйдёт в песок и исчезнет, не оставив следа. Это и есть путь – не воскреснуть, не накормить собой мир, а просто перестать быть, растворив свою боль в великой пустоте, где нет ни памяти, ни вины. Он замолчал, и я молчал тоже, потому что его слова упали в меня, как камни в колодец, и я ждал, когда услышу всплеск. Никто никогда не говорил мне о смерти так – не как о конце, а как об исчезновении, добровольном и полном. Он поднялся с бревна и поманил меня за собой, и мы пошли через песок к низине, где стояли каменные кубы, черные и без швов, воткнутые в землю под разными углами, как будто кто-то бросил их здесь и забыл. Вокруг них жили люди – бледные и с выпавшими зубами, и женщина полола капусту, которая росла здесь, несмотря на жару и песок, и дети играли в пыли, не обращая внимания на странные камни, которые возвышались над ними, как надгробия. – Что это за камни? – спросил я, глядя на огромные черные ровные кубы, выглядывающие из песка, которые не походили ни на что, виденное мной раньше. – Не знаю, – ответил Йоглер, и его голос стал тише, как будто он говорил о том, о чём не принято говорить вслух. – Они были здесь до меня и будут после. Когда-то я копал под одним из них и нашёл в земле отпечаток – как будто там лежал человек, и его кости вдавились в почву, но костей не было, только форма, пустота в форме черепа. Я засыпал его обратно и больше не копал, потому что понял: не надо копать глубже, чем готов потерять. – Эти люди, – я кивнул на женщину с капустой, – они знают, что камни убивают их? – Знают, – сказал Йоглер. – Но земля здесь родит, и можно посадить зерно и через месяц собрать урожай, а в пустыне это дороже здоровья. Они платят зубами и костями за то, чтобы их дети не умерли от голода, и я не могу их судить, потому что я сам живу здесь и ем эту капусту. Мы вернулись к сараю, и он снова сел на бревно и закрыл глаза, и я понял, что разговор окончен, но прежде чем я успел уйти, он заговорил снова, и его голос стал тише и глубже, как будто он обращался не ко мне, а к кому-то внутри себя. – Ты пришёл сюда с вопросом, но искал не ответа, а тишины, – сказал он. – Ты получишь её, но заплатишь за неё дороже, чем думаешь. Эти слова повисли в воздухе и остались со мной на всё оставшееся время.