Глава 14: Камень преткновения и бумажный щит

Школьный год катился к завершению, и хаос, казалось, достиг своего апогея. Нападения участились, паранойя витала в воздухе, а Поттер и его друзья, по слухам, были в центре бури. Дафна наблюдала за всем этим с возрастающим раздражением. Эта истерия мешала главному — учебе и ее собственным изысканиям. Однажды майским вечером, когда она возвращалась из библиотеки, по замку пронесся слух, от которого даже ее ледяное спокойствие дало трещину: Гермиону Грейнджер нашли окаменевшей в коридоре. В гостиной Слизерина царило возбужденное оживление. Драко Малфой, развалясь в кресле, с самодовольным видом разглагольствовал о том, что «наконец-то разобрались с одной знайкой». Панси Паркинсон визгливо смеялась, поддакивая ему. Дафна остановилась на пороге, ее взгляд скользнул по ликующим лицам. И в этот момент она увидела нечто, заставившее ее кровь похолодеть. На краю группы, стараясь не привлекать внимания, сидела младшекурсница-Слизерин, дочь небогатого, но чистокровного рода. И на ее лице была не радость, а панический, животный страх. Она сжимала в руках зеркальце, и ее пальцы дрожали. Этот страх был знаком Дафне. Он был того же порядка, что и страх Астории перед ее собственной кровью, перед неконтролируемой уязвимостью. Этот страх был настоящим, в отличие от театральной злобы Малфоя. И тут ее осенило. Если Наследник нападает на магглорожденных, то каждая нечистокровная ученица в Хогвартсе, включая эту девочку, жила в ежесекундном страхе. И что делали ее однокурсники? Они радовались. Холодная ярость, острая и безмолвная, поднялась в ней. Это было не из-за сочувствия к Грейнджер. Это было из-за глупости, из-за этого порочного, саморазрушительного хаоса, который они все поддерживали. Она не сказала ни слова. Она развернулась и ушла в спальню. Ей нужно было действовать. Не для спасения школы, а для восстановления элементарного порядка и защиты своей собственной, хрупкой экосистемы от этого безумия. Она достала самый дорогой пергамент и свои лучшие чернила. Затем она начала писать. Не угрозы, не обличения. Она составила официальное ходатайство. «Профессору Северусу Снейпу, Декану факультета Слизерин. От студентки второго курса Дафны Гринграсс. В связи с последними трагическими событиями и растущей паникой среди студенческого тела, позволяю себе выразить озабоченность по поводу безопасности и репутации учащихся нашего факультета. Неконтролируемые высказывания и публичные одобрения действий неизвестного преступника, исходящие от некоторых студентов Слизерина, могут быть неверно истолкованы и нанести непоправимый ущерб статусу и чести нашего Дома в глазах Совета Управляющих и общественности. В целях деэскалации конфликта и демонстрации нашей приверженности порядку, я почтительно предлагаю рассмотреть возможность проведения внутренней беседы со студентами о важности взвешенных публичных заявлений в это непростое время. С уважением, Дафна Гринграсс.» Она не требовала прекратить нападения. Она требовала прекратить позорить факультет. Это был аргумент, который Снейп, ценивший порядок и репутацию Слизерина выше всего, не мог проигнорировать. На следующее утро она лично вручила письмо профессору Снейпу перед завтраком. Он пробежал глазами по тексту, и его тонкие губы искривились в подобии улыбки. Он ничего не сказал, но кивнул — коротко, почти невидимо. Эффект не заставил себя ждать. В тот же день Снейп собрал слизеринцев и произнес ледяную речь, не упоминая Дафну, но дословно передавая суть ее послания. Он говорил о дисциплине, о достоинстве и о том, что «истинная сила не нуждается в одобрении толпы». Ликование в гостиной Слизерина стихло. Малфой выглядел притихшим и недовольным. Вечером Теодор Нотт молча положил на ее стол в библиотеке редкую книгу по артефактам кельтской защиты. Он не сказал ни слова, просто встретился с ней взглядом и кивнул. Это было высшее признание. Дафна взяла книгу. Она не улыбнулась. Она просто удовлетворительно отметила про себя, что ее ход сработал. Она не остановила Наследника. Но она восстановила подобие порядка в своем маленьком углу этого сумасшедшего мира, используя единственное настоящее оружие, которое у нее было: холодный, безжалостный расчет. Она доказала, что даже в эпицентре бури можно оставаться хладнокровным стратегом. И что перо, направленное умом, может быть острее любого заклинания.