Глава 12

Все в тот же день, 25 января, после съемок на съезде единственной партии в Севрене — «Коалиции общего блага». Воздух пропитан запахом жареной курицы и дешёвого кофе — смесь, напоминающая бюджетные совещания и отчаянные попытки казаться значимым. Вениамин Лакомов-Аваров, поправляя манжеты рубашки с вышитым гербом Севрена, сидел за столом. Вокруг суетились чиновники, их голоса сливались. Будучи важной шишкой в СМИ, он не любил приходить в парламент, но иногда протоколы вынуждали появляться в этом фальшивом месте. Помощник Вениамина с лицом вечного стажёра протиснулся сквозь толпу, прижимая к груди папку с гербовой печатью: — Господин Лакомов-Аваров! Дипломат Михельсон из Эридана слил данные о дислокации через зашифровку. Наш резидент подтвердил. Вениамин отложил вилку, изучая курицу так, будто в её обугленной корочке скрывался шифр. Где-то в подсознании всплыл образ голубя из приюта — того самого, что он когда-то зажарил на костре из парт. — Передай в чертоги Марта. — Он взял салфетку, стирая жир с пальцев. Помощник кивнул и растворился в толпе. Вениамин уже подносил курицу ко рту, когда к нему подошла Лена, и ее тень упала на стол. — Дюлин со своей семьёй выводит меня из себя, — выругалась Лена. — Дюлин и Алиса заботятся лишь о выгоде, считая при этом, что люди Севрена — мусор. Они лгут всем. — быстро проговорила она, листая в руках какие-то записи. Вениамин усмехнулся, откусывая кусок мяса. Вкус напомнил ему консервный завод, где он в шестнадцать подмешивал тухлую рыбу в икру. — В детстве меня звали «Крысой-голубоедом». Как-то поймал голубя, зажарил на костре из парт. Братва до сих пор вспоминает, как я им крыло подарил — типа «счастливый талисман». А они через неделю почти все сдохли от дизентерии. Ирония? — Он бросил кость на тарелку. — Люди глотают любую ложь, если она приправлена надеждой. Лена, стоявшая рядом, сморщилась, будто почувствовала запах гнили. — Похоже, еще одного дипломата вышлют обратно в Эридан — Михельсона, — упомянул Вениамин. — Михельсон… — она задумчиво провела пальцем по краю бокала. — Он никак не связан с Карбониной Алисой? Она выступала в посольстве Коинли и Эридана, да и в МИД. — Вениамина осенило. — Вот чёрт! — Он вскочил, опрокидывая стул. — Пока, красотка, мы еще встретимся. Надеюсь, Март дров еще не наломал. — слегка поклонился Вениамин и скрылся в толпе чиновников. В это время статный парень в костюме ворвался в кабинет к Дамину, изучающему книги по ведению тактики боя: — Дамин! Март хотел реформы. Теперь у нас есть реформа канализации: дерьмо течёт не вниз, а наверх. Прямо в парламент, в голову Марта. — раскрыл ладони Вениамин. — Алиса Карбонина, вероятно, крутит роман с дипломатом из Эридана. Если надавить… Правду точно пока сказать не могу. Дамин резко обернулся, убирая в сторону учебник, и широко улыбнулся: — Надавить? Нет-нет-нет… — Встал из-за стола и подошел к Вениамину вплотную, дыхание учащённое. — Я поблагодарю её. Лично. Он выбежал из зала, споткнулся о ковёр. — Они еще не должны были уехать? Где кабинет этих уродов? Дверь с грохотом распахнулась. Дамин застал семью Карбониных в зале партии, где они скромно праздновали день рождения Дюлина. Дамин: — Какая трогательная сцена! — Внезапно замолкает, пристально глядя на Алису. — Как там поживает тот шпион? Алиса сделала шаг назад, в голосе дрожь: — Я… я просто… Дамин стукнул кулаком по столу, опрокидывая вазу: — Пособничал южанам и восточным коинлийцам. Ха! А ты думала — героиня? — подходит к Дюлину. — А ты… Ты же мечтал служить, да? Дюлин: — Я не… Прекрати нести бред. — схватил нож, испачканный тортом. Дамин впивается пальцами в его плечо, шепчет слюняво: — «Сынок диктатора»… «Кукла»… Помнишь, как дразнил в академии? — Громко смеётся, резко отпускает. — Что ж, ты за нож сразу взялся? Тебе сразу автомат да в Южную Греагу воевать. Умрёшь красиво — и все забудут. Дамин: — Молчи! — тихо, склонившись над столом. — Если Дюлин откажется… возлюбленный твоей сестры умрет. Алиса бросается вперёд, слёзы на глазах: — Не убивай его. Дамин гладит её по щеке. Внезапно меняется, детским голосом: — Конечно-конечно! Я же добрый. Скажите имена тех, кто за Виктора. Какой у него план, сколько людей ему дадут? — схватывает Алису за волосы. — Мне нужно всё! Есть ли у вас доказательства против Марта, документы и прочее? — В нашем поместье, под беседкой, закопан сейф, Адмантов. Там вы найдете все, что вам нужно, со времен Мартина, — твердо высказал Дюлин. — Солжете — убью, — сказал Дамин, и его голос прозвучал как скрип заржавленной двери в склепе. Дверь захлопнулась, оставив его одного в роскошном, вылизанном до блеска коридоре. Воздух вырвался из его легких свистящим звуком, пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в ладони. Он зашагал, не видя ничего перед собой, звук собственных шагов тонул в гулком эхе мраморных стен. Дюлин. Вечный. Слово отскакивало от стен черепной коробки, как шар в пинболе. Вечный Дюлин. На языке южных народов, с тех выжженных солнцем земель, там, где трескается земля и плавится камень. Вечный. Какая ирония. Какая великолепная, божественная насмешка, — подумал Дамин. — Ты хотел вечности, дружок? Я подарю. Я подарю тебе вечность. Не в памяти народа, не в учебниках истории. Я подарю тебе вечность в аду. Вечность в грязи окопа, когда над твоей головой свистят пули, которые ты же и продал. Вечность в крике, который никто не услышит. Вечность в страхе, который будет точить тебя изнутри, как червь, пока от тебя не останется одна оболочка, дрожащий мешок с костями. Он представил это. Ярко, до мелочей. Дюлина в грязи Южной Греаги. Его идеальный пробор, сбитый потом и кровью. Его дорогие часы, забитые песком. Его крик: «Я же депутат!» — и тишину в ответ. Только свист и разрыв. Ты помнишь, как в академии? «Сынок диктатора». «Кукла на ниточках». А потом — та поставка медикаментов в пограничный гарнизон. Просроченные антибиотики. Гангрена. Двадцать три солдата. Ты тогда отмазался, подсунул вину мертвому интенданту. Но я помню. Я все помню. Для тебя они были мусором. Статистикой. А для меня... В горле встал ком. Не жалости. Никогда жалости. Это была ярость, старая, как шрам, белая и жесткая. Ярость, которую он все эти годы носил в себе, как осколок. Ты думал, я забыл? Ты все думаете, что я забываю. Март забывает. Павел... Павел забыл бы. Но я не Павел. Я не забываю ни одного унижения, ни одной подножки, ни одной капли яда, что вы мне подносили с улыбкой. Я копил. Я коллекционировал. И сейчас пришло время расплаты. Он остановился у огромного окна, выходившего на площадь. Внизу копошились люди, муравьи, несущие свои крошечные жизни к подножию памятника его деду. Свобода. Какой идиотский, бессмысленный памятник. Сейф. Под беседкой. Доказательства против Марта. Его губы растянулись в оскале, не имеющем ничего общего с улыбкой. Идеально. Карбонины, эти патологические крохоборы, хранители компромата. Они думали, это их страховка. А это оказалась петля. Он повернулся от окна и пошел дальше, его шаги стали тверже, целенаправленнее. Сначала Дюлин. Потом Алиса. Потом... потом все. Я не буду тебя убивать, Дюлин. Убийство — это милость. Это конец. Я хочу, чтобы ты гнил. Заживо. Я отправлю тебя на ту войну, которую ты сам и помог разжечь. И когда ты будешь умирать в грязи, ты будешь знать, что это я тебя туда послал. Ты получишь свою вечность. Вечность в аду, который я для тебя создам. Это будет мой подарок. От всего сердца.