Глава 13

Только Вениамин успел сделать пару шагов по зелёному ковру коридора Парламента, как его нашёл и перехватил советник Марта — тощий, бритый, напоминавший школьного учителя. Март, развалившись в кресле, держал в руках доклад о шпионе. Вениамин зашёл в кабинет Марта Адмантова. — Эриданский ублюдок, тюрьмы ему мало, я убью его, — Март бросил папку на стол. — Работал в посольстве под личиной дипломата, а сам сливал данные о дислокации наших войск своим и их союзникам-коинлийцам. И ещё… — он усмехнулся, — втёрся в доверие к Алисе Карбониной. Вениамин, не отрываясь от окна: — Я бы уже приказал выбросить её в канализацию. Но зачем нам эта история? Не думаю, что Алиса знала. Лучше не поднимать тему со шпионажем и просто выслать посла, — гримасничал парень. — Чтобы все заткнулись. Чтобы весь мир увидел, что с нами так нельзя, — Март вставая, как медведь, готовый к атаке. — Сделай так, чтобы все газеты кричали: «Эриданские шпионы развращают наших женщин!». А потом покажи, как этот «дипломат» сжигал деревни в Греаге. Вениамин наконец повернулся, в глазах — непонимание. — После скандала их дочь станет прокажённой. А ты… — подходит вплотную, — если провалишься, твоё прошлое с приютами всплывёт, — указывает на собеседника премьер-министр. — Ты думаешь, ты значишь что-то? — его голос прозвучал как скрип заржавленной двери в склепе. — В этой стране миллион сто тысяч человек. И для меня все вы — просто цифры в отчёте. Одну исправить, другую стереть… Разницы нет. Луна, бледная и равнодушная, пряталась за рваными облаками. Мёртвый плющ, словно костяные пальцы давно усопшего стража, цеплялся за чугунную решётку беседки, его шелест был похож на шёпот проклятий. Дамин стоял, сжимая рукоять лопаты, его дыхание рваными клубами таяло в ледяном воздухе. В голове, поверх гула ярости, холодной иглой проступила мысль: «Северо-восточный угол. Под самой старой, подгнившей скамьёй». Эта деталь всплыла из памяти обрывком, выуженным из морока прошлого. Когда-то, в ту счастливую, другую жизнь, он сидел здесь с матерью. Она, смеясь, указывала на трещину в досках: «Смотри, Дам, тут домовой себе нору прогрыз. Наверное, клад прячет». Он, ребёнок, тогда не придал значения. Теперь же его аналитический ум, отточенный годами подозрений и шпионажа, сложил разрозненные пазлы. Карбонины — люди патологически практичные. Они не стали бы рыть в центре, на виду. Угол, под массивной, редко сдвигаемой скамьёй, в тени — идеальное место. Он вонзал лопату в мёрзлую землю, каждый удар отдаваясь в висках пульсирующей болью. Глубже. Быстрее. Металл заскрежетал о камень, высекая искры, которые на миг освещали его лицо — бледное, искажённое гримасой между яростью и отчаянием. Внезапно лопата глухо стукнула о дерево. Сердце сжалось, словно ледяной рукой. Сейф. Должен быть сейф. Он расчистил грязь дрожащими пальцами, но под слоем земли открылось не холодное железо, а клочья ткани — выцветшие, прогнившие, но узнаваемые. Её платье. Одежда, в которой мать пела им колыбельные, прижимая к груди, пока за окнами свистели пули. — Нет… — хрип вырвался из горла, превратившись в стон. — Нет, нет, нет! Он рванул ткань, и земля осыпалась, обнажая кости. Череп, прижатый к ребрам скелета, будто мать до последнего пыталась защитить то, что держала в руках. Дамин упал на колени, выковыривая из ссохшихся пальцев медальон — тот самый, с треснувшим стеклом. Внутри — фото: он, Павел и она, улыбающаяся, с яблоневой ветвью в волосах. — Они… Они выбросили тебя, как мусор… — прошептал он, сжимая медальон так, что металл впился в ладонь. Он схватил лопату, яростно закидывая землю обратно. Комья грязи смешивались со слезами, но он не останавливался, пока яма не сравнялась с землёй. Оставалось только пятно — тёмное, неровное, как шрам. Дамин бросился к колодцу, черпая воду вёдрами, смывая следы своей ярости. Руки дрожали, вода смешивалась с кровью из порезанных ногтей. Утром Вениамин, в мятом пиджаке с пятнами виски, прислонился к дверному косяку. Увидев Дамина, он поперхнулся сигаретным дымом: — Чёрт возьми! Ты похож на труп, вылезший из могилы. Что… Дамин шагнул вперёд. Грязь осыпалась с его сапог, лицо было покрыто чёрными разводами, а в глазах — пустота, как в провалах шахты. — Карбонины. Они пытались бежать — Алиса, — продолжил Вениамин, — умерла сразу. Пуля в сердце. Шпион откусил себе язык. Дюлина посадили в камеру к крысам, думаю, отправят в Греагу на пролом — бежать под пули. Земля с мундира сыпалась, смешиваясь с пеплом. — Мама, — повторил он, и имя звучало как приговор. — Они убили её, — голос звучал ровно, механически. — Зарыли под беседкой. Среди крысиных костей. Вениамин замер. Впервые за годы его саркастичная ухмылка исчезла. — Твою… мать? — он попытался поймать взгляд Дамина, но тот смотрел сквозь него. — Март? — Всех, — Дамин вдруг засмеялся. Смех был хриплым, надрывным, как скрип ржавых петель. — Карбонины. Рычетыны. Март. Даже ты… Он сделал шаг, споткнулся о порог и рухнул на асфальт. Смех превратился в истерический хрип. — Ты… в порядке? — Вениамин присел рядом, но не решался прикоснуться. — Они смеялись, — Дамин вцепился пальцами в землю, вырывая клочья травы. — Когда её убивали. Говорили, что её песни раздражают… Вениамин молчал. Дамин перевернулся на спину, уставившись в небо. Смех стих, осталась только дрожь — мелкая, неконтролируемая, как у раненого зверя. — Я слышу её голос, — он прижал окровавленный медальон к груди. — Она поёт. Даже сейчас. Вениамин осторожно протянул флягу. Дамин отшвырнул её, вскочил на ноги. Глаза вспыхнули безумием: — Я сожгу их. Всех. Дотла! Понимаешь, чёрт? — Дамин тыкал пальцем в воздух, целясь в невидимых врагов, и снова рухнул на колени. Вениамин поднял его с пола, грубо встряхнув. — Соберись, придурок! Ты же гражданин, сын премьер-министра, а не какой-то оборванец с окраины. Идиотские слухи поползут — и твой отец сделает из тебя подданного быстрее, чем ты успеешь икнуть. Он почти потащил Дамина к четвёртому входу в парламент — для высших чинов, где в толпе не толкались даже депутаты из простых граждан. Дамин вырвался, оттолкнув его. — Уйди. Вениамин отступил, наблюдая, как охранники у входа замерли по стойке «смирно», увидев сына Марта. Те даже не посмели попросить предъявить пропуск — его лицо было пропуском. Лицо гражданина первого сорта, с презрением подумал Вениамин. В Севрене этот клочок ламинированной бумаги решал всё. Подданные — это скот, привязанный к месту рождения. А граждане… Они могли править, путешествовать между городами, предавать. Как две тысячи тех, кто сбежал в прошлом году, пока газеты трубили о «двух тысячах отчаянных мигрантов, штурмующих наши границы ради светлого будущего под сенью Марта». Цифра одна, а смысл — прямо противоположный. — Дойдёшь? — крикнул он вдогонку. — Дойду, — прорычал Дамин, не оборачиваясь, и скрылся за тяжёлыми дверями. Дверь с грохотом распахнулась. В зал вошёл Март, за ним — советник с папкой, прижимаемой к груди как щит. Тишина стала гуще, тяжелее. Дамин замер, ощущая, как медальон матери жжёт кожу через рубашку. — Коинли разорвал договор о поставках стали, — Март швырнул на стол фотографии: дымящиеся заводы, толпы у посольства с плакатами «Долой тиранов!». — Эридан стягивает войска к границе. А Перей… — он усмехнулся, — наш «верный друг», готовый продать за пару танков. Советник закашлял, листая отчёт: — Санкции включают заморозку счетов семьи Адмантовых за рубежом. Закрытие трёх посольств… Коинли и посольства Эридана. — Но Перей поддержал нас на ассамблее! — выкрикнул молодой майор из угла. — Поддержал? — Март рассмеялся, подходя к окну. — Они дали моей семье убежище, когда Азиз Фе сжёг полстраны. А потом потребовали за это нефть, золото, мою сестру в жёны их уродливому принцу. «Благодарность» — это когда тебя грабят, называя спасителем. Дамин стиснул спинку кресла. В висках пульсировало: образ матери, зарытой в грязи, накладывался на карту. Её кости казались островами в этом кровавом море. — Отец… — голос Дамина, только что вошедшего в зал, сорвался в фальцет. Все обернулись. — Помнишь, как мать пела нам, когда ты громил оппозицию? Она боялась кашлянуть громче, чем твои пушки. А ты… ты даже могилу ей не дал. Март медленно повернулся. Его тень накрыла Дамина. Дамин засмеялся. Смех звенел, как разбитое стекло. Советник попятился. Генералы переглянулись на наследника Адмантовых в порванной и грязной одежде. — Они идут за нами. За её голосом в моих снах. Надо встретить их красиво — фейерверком из кишок! Взорвать плотины! Отравить реки! Пусть захлебнутся нашей ненавистью! — Хватит! — Март схватил сына за предплечье. Дамин вырвался, споткнулся о ковёр. Медальон выскользнул из-под рубашки, повиснув на цепочке. Март замер, увидев треснувшее стекло. — Где ты взял это? — голос впервые дрогнул. — В грязи. Рядом с крысиными трупами. Ты даже собаку не похоронил бы так! — Дамин рванул цепь, швырнул медальон в отца. Тот поймал его рефлекторно, словно поймал бы гранату. Советник прочистил горло: — Эридан выдвигает ультиматум. Сорок восемь часов на выдачу тела посла. Иначе… — Иначе война, — закончил Март, не отрывая глаз от фотографии в медальоне. Мать Дамина улыбалась, держа на руках Дамина, стоя рядом с Павлом. Дамин выпрямился, поправил мундир. В глазах плескалось безумие, но голос звучал ледяно: — Разрешите провести операцию, отец. Я уничтожу их флот. Один корабль. Один выстрел. Они не успеют моргнуть — Парень подходит к стене где висит сабля отца, и снимает ее. Генералы вновь переглянулись, не понимая, о каком море идёт речь. — Ты останешься здесь. Под наблюдением. — Как мать? — Дамин улыбнулся, поворачиваясь к двери, держа в руках оружее. — Она тоже «оставалась под наблюдением». Пока не стала неудобной. Его шаги эхом отдавались в коридоре. Март разжал ладонь. Стекло медальона впилось в кожу, оставляя кровавые полумесяцы. — Готовьте удар по эриданскому аэродрому, — пробормотал Март. Советник кивнул. Дамин вышел из кабинета и шёл по мраморному полу уже в свой, бормоча мелодию, которую мать пела ему в детстве. Где-то вдали гремели грозовые тучи, но это были не взрывы. Ещё не взрывы. Гул в ушах нарастал, сливаясь с эхом материнской колыбельной. В его личной «комнате» тени сплетались в узоры, напоминающие крысиные лабиринты. Он сидел на полу, спиной к портрету отца, методично рвя на полосы карту Эридана. Каждый клочок — фрагмент границы, город, река — летел в камин, вспыхивая синим от химической пропитки. В пламени мерещились очертания Виктора Лона: тот самый надменный подбородок, шрам через бровь, будто метка дьявола. — Один выстрел. Всего один. Он прицеливался пальцем в дрожащее пламя, когда дверь приоткрылась без стука. На пороге стояла Лена, закутанная в чёрный плащ, словно призрак из его кошмаров. — Ты забыл, что сегодня доклад в парламенте, — её голос звучал нарочито холодно, но пальцы сжимали складки ткани так, что костяшки побелели. — Твоё отсутствие заметят. Дамин не повернулся. Пепел от карты оседал на рукавах, как седина. — Доклад? О чём? О том, как мой отец с Карбониными или кем там убил мою мать? — он резко вскинул голову, и Лена отшатнулась. Его глаза были красны не от слёз — от бессонницы и дыма. — Или расскажешь сказку про «Книгу мысли», пока солдаты Эридана режут глотки нашим детям? Она сделала шаг вперёд. — Вы хотели изменить систему. Не стать ею. Эти люди верят, что вы… ты же говорил мне. — Верят? — Дамин вскочил, опрокидывая чернильницу. Фиолетовые потёки поползли по паркету, как вены. — Они верят в то, что им покажут! Ты научила их этому. «Севрен велик», «Март — отец нации». А теперь пришла ко мне с глазами мученицы? Она схватила его за запястье, заставив встретиться взглядом. — Ваша мать пела вам колыбельные, а не оды убийствам. Вы хотели справедливости, а не мести. Словно удар под дых. Дамин вырвался, задев полку. — Справедливость… — он засмеялся. — Если вы станете тем, кого ненавидите… что нас ждёт? Внезапно он рассмеялся — на этот раз тихо, почти человечно. — Хочешь спасти меня, Лена? Тогда научись врать лучше. Лена ударила его. Звук ладони, шлёпнувшейся по щеке, отозвался в тишине кабинета, как выстрел. Дамин замер, его щека горела, но боль была иной — ясной, почти отрезвляющей. — Ты не единственный, кому больно, — прошипела Лена, дрожа от ярости. — Каждый день я вижу, как дети плачут. Каждый день я вру им, что завтра будет лучше. И знаешь, что меня держит? Надежда, что хотя бы один из вас, Адмантовых, не превратится в чудовище. — Поэтому он меня и терпит, потому что ещё одного Адмантова просто нет! Дамин медленно поднял руку, прикоснувшись к покрасневшей коже. В глазах, ещё минуту назад безумных, мелькнуло что-то человеческое — растерянность, стыд. — Ты права, — его голос звучал хрипло, но уже без истерических нот. Лена стояла перед ним, грудь вздымалась от гнева, но в глазах светилось нечто большее — отчаяние, смешанное с упрямой надеждой. Дамин медленно опустил руку, ощущая, как жар от пощёчины растворяется в холодном воздухе кабинета.