Глава 24

После казни Виктора Дамин возвращается в столицу как «спаситель нации». Его лицо на плакатах — суровое, с саблей в руке и подписью: «Там, где спит Март — бодрствует Дамин». Солдаты, видевшие его «подвиг» в ущелье, клянутся в верности. Дамин тайно повышает жалование офицерам, а дезертиров Марта объявляет «предателями». По городам расползаются слухи: «Дамин остановил войско Виктора, а Март прятался во дворце». Улицы заполняют граффити: «Сын сильнее отца». Дамин приходит к Марту под предлогом отчёта о битве. Кабинет отца погружён в полумрак, на столе — карта с отметками прорыва Виктора. Дамин бросает окровавленный флаг Виктора к ногам Марта: — Ты проиграл. Даже стены знают, что твоя эпоха кончилась. Отрекись. Или умри как трус. Март хрипло смеётся, указывая на портрет Павла: — Ты думаешь, сабля брата сделает тебя мной? Ты всё тот же щенок, который боится темноты. Дамин не отвечает. Он достаёт список генералов, уже перешедших на его сторону, и бросает на стол. Стоя на безлюдной улице, на другом конце столицы, Саша перечитывал стихи Алисы. Листы были испещрены строчками, написанными нервным почерком. Мельком он увидел Лену. Саша догнал ее у памятника Святой Кипары, где она стояла, глядя на трещину в мраморном основании — след от снаряда времён восстания Азиза. Ветер рвал её платок, обнажая шрам на шее — подарок «случайного» покушения. Саша протянул ей листы, стараясь не дрогнуть. — Мы можем уйти. Через подпольные туннели, как тогда... как твой отец чинил сети. Эридан, Коинли... Всё лучше, чем быть марионетками в этом театре ужасов. Лена взяла письма, но не взглянула на них. — Бежать? — она усмехнулась, и в голосе зазвучали цитаты из «Книги мысли», будто заученные наизусть проклятия. — «Трус видит спасение за морем. Мудрец строит корабль из костей врагов». Она разорвала страницы, поднесла к губам и дунула — пепел полетел на статую Кипары, смешиваясь с позолотой. — Алиса хотела сбежать с дипломатом. Знаешь, что он сказал, когда её нашли? «Она споткнулась». — Лена повернулась к Саше, и в её глазах вспыхнул огонь давней речи на площади. — Здесь нет случайностей. Только жертвы. Если мы уйдём, Дамин превратит наш побег в миф о «предателях», а люди поверят... как верили, что Павел погиб «героем». Саша сжал её запястье, чувствуя, как пульсирует вена под тонкой кожей: — Ты предпочитаешь стать его следующей жертвой? Я писала родителям: «Простите, я не смогла». Но теперь понимаю — они простили бы только за одно: если я останусь и буду шептать правду, даже когда он прикажет кричать. Она бросила взгляд на ближайший костёр, разведённый солдатами для сжигания «запрещённой литературы». Пламя поглотило слова, но Лена уже поворачивалась к дворцу, где на башне маячила тень Дамина. — Убегай, Саша. Но знай: за границей ты будешь просто чужаком. А здесь... — она тронула его шрам на виске, оставленный отцом, — здесь ты можешь стать искрой, которая спалит его трон. А вдалеке, на ветру, кружился пепел Алисиных стихов, сливаясь с дымом от «Книги мысли нации». — Я могла бы бежать. Спрятаться за границей, жить под чужим именем. Но тогда я останусь тем же лжецом, который всю жизнь прятался за чужими словами. Нет. Если правда стоит того, чтобы за нее умирали, то я умру, глядя им в глаза. Александр смотрел на Лену и чувствовал, как по его щекам катятся слезы. Он быстро смахнул их. Она говорила то, о чем он боялся даже думать. В ее словах была правда, от которой у него сжималось горло. Он ловил каждое ее слово, как тонущий — соломинку. Он бы отдал все, чтобы иметь хотя бы десятую долю ее храбрости. Он любил ее не как женщину, а как заложник любит своего освободителя — отчаянно, безнадежно и преданно.