Глава 26

24.06.2496 Воздух в кабинете был густым и тяжёлым, пахнущим медью, коньяком и страхом. Прах сожжённых докладов кружился в лучах заходящего солнца, словно пепельная молитва. Март, прижатый к резному дубовому полу, хрипел, пузыря кровью на паркете, в котором тускло отражалось его былое величие. — Ты… думаешь, сабля Павла сделает тебя мужчиной? — его голос был обрывком порванной струны, но в нём всё ещё змеилась насмешка. — Она… как и он… сгниёт. Ты всё тот же щенок, что прятался за юбкой матери, в страхе перед священным Папоротником! Дамин стоял над ним, тень его искажённого лица ложилась на отца. В его руке сабля Павла — не просто клинок, а символ всего, что он ненавидел и чем желал завладеть. Лезвие, по преданию, было выковано из метеоритного железа, что упало в священные леса Кипары, до того как Адмантовы извратили её культ. — Павел сгнил в могиле, принятый Великим Круговоротом, который ты попрал! — голос Дамина сорвался на истеричный визг. — Ты — следующий. А я… — он задохнулся от восторга, и его глаза, горящие лихорадочным блеском, были похожи на угли в пепле ритуального костра, — я старую гниль сотру в пыль! Я стану новым удобрением для этого мира! Из моей воли прорастёт новый порядок! Он взмахнул саблей. Удар был не просто смертельным; он был ритуальным. Это было не отцеубийство, а акт святотатства, отрицание самой сути филикисмуса — цикла жизни и смерти, где каждый, даже лидер, лишь часть великого целого. Лезвие с мокрым хрустом, похожим на ломающиеся ветви священного дерева, впилось в шею Марта. Струя алой крови, тёплой и живой, брызнула на портрет Павла, заливая его надменный взгляд, стекала на золочёную раму, капала на пол — жертвоприношение не богам, но гордыне. Дамин, тяжело дыша, схватил голову отца за седые волосы. Она была тёплой и невероятно тяжёлой. Губы Марта ещё шевелились, беззвучно складываясь в последнее проклятие, в имя Кипары, которую он сам превратил в орудие тирании. Он подошёл к распахнутому окну, к толпе, застывшей в ужасе на площади Папоротника. Он высоко поднял свою добычу, этот страшный трофей, заставляя последние лучи солнца играть на бледной коже и застывших чертах. — Смотрите! — его крик разорвал вечерний воздух. — Ваш бог — мясо! Ваш Ис, ваш Мартин-пророк — плоть и кровь! — Он залился истерическим, надрывным смехом, задыхаясь. — Я… я ваша новая истина! Я — тот, кто разорвал Круговорот! Я — вечен! Затем, с силой, рождённой отчаянием и ненавистью, он швырнул голову вниз. Тяжёлый, влажный комок, описав короткую дугу, с глухим шлепком ударился о брусчатку площади. Крик ужаса, единый и пронзительный, вырвался из глотки тысяч людей. Это был не просто звук страха, а звук рушащегося миропорядка, падения идола, разбившегося о землю, которую он считал своей. Внизу началась неописуемая паника. Кто-то падал в обморок. Старая женщина, по привычке, осенила себя знамением — не крестом, а стилизованным листом, символом веры, которую только что осквернили. Лена, стоявшая у входа, вжалась в косяк. Она не плакала; её глаза были широко открыты, впитывая ужас, который превосходил самое страшное предчувствие. Она видела не просто убийство — она видела гибель последней тени естественного порядка, пусть и извращённого, но всё же порядка. На его место восходил хаос, обличённый в божественные одежды. Дамин, тяжело дыша, отвернулся от окна. Он потащился обратно в кабинет, его ноги путались, оставляя на полированном дереве кровавые следы. И тут он увидел себя. В огромном зеркале в позолоченной раме, другом реликте эпохи Мартина, стоял он. Но это был не он. В разгорячённом сознании Дамина черты его лица поплыли, срослись с чертами отца — тот же жестокий изгиб губ, те же безумные глаза. Призрак Марта смотрел на него со дна стекла. — Нет… Нет! — завопил он, и в его голосе был чистый, животный ужас. — Я не ты! Я сильнее! Я сломал тебя! Он с размаху ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, исказив отражение в десятке осколков. В каждом из них теперь был уродливый двойник, окровавленный самозванец на троне. Кровь с его костяшек смешалась со серебряной пылью на раме. В дверях, бледный как полотно, замер генерал Рычетын. Этот человек, видевший поля сражений, не мог смотреть на бойню в священной для государства цитадели. Его лицо было маской священного ужаса, как если бы он увидел осквернение алтаря Кипары. — Дамин… — прохрипел он. — Это безумие. Это грех против самой сути… Армия… Армия отворачивается. Ты разорвал не шею, ты разорвал Покров! Дамин резко обернулся, схватив окровавленную саблю. Он шатался. — Ваше превосходительство! — его голос был сладок и ядовит. — Вам нравится мой трон? — Он указал окровавленным клинком на пустое место на полу, где только что лежала голова. — Он говорил, я не смогу… что я нарушу Великий Круговорот… А я смог! Я остановил его! Я — выше цикла! Я — новый Росток! Генерал, не в силах вынести этого кощунства, отступил, его губы беззвучно шептали слова древней молитвы Ису, моля о силе прорыва, чтобы разорвать этот ужас. Дамин, не обращая на него больше внимания, подошёл к окну, откуда доносились крики и стрельба. И он начал декламировать. Не молитву, не священный гимн, а отрывки из «Книги Мысли Нации» — этого еретического суррогата веры. Он орал их, срываясь на хриплый, неуёмный смех, в котором тонули слова о «божественном предназначении» и «отказе от Корысти». Он смеялся над верой, которую только что надругался. Дамин остался один в просторном кабинете. Он прижал к груди окровавленную саблю, как дитя прижимает к себе одеяло. Его губы, липкие от крови, прикоснулись к холодной стали. — Павел… Отец… — прошептал он, поворачиваясь к пустому залу, где десятки осколков зеркала множили его окровавленную фигуру, создавая легион безумных монархов. — Мы будем править вечно. Мы вырвались из Круговорота. Мы… будем… вечны. И в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными криками и стрельбой, это прозвучало как самая страшная и кощунственная молитва, которую когда-либо слышали стены этого дворца. Молитва не к жизни, не к порядку и не к возрождению, а к вечному, неподвижному и мёртвому царству Гордыни.