Глава 27

Ворота поместья Кургуновых, чугунные и покрытые паутиной ржавчины, скрипели на ветру, словно насмехаясь над его возвращением. Александр замер перед ними, словно путник на краю пропасти. Тень отделилась от стены — высокая, сгорбленная фигура в длинном пальто, подпоясанном ремнём с серебряной пряжкой в виде змеи. Игорь выступил вперёд, его лицо, освещённое тусклым светом фонаря, напоминало маску: острые скулы, усыпанные щетиной, глаза-щелочки, в которых мерцал холодный азарт. — Ну что, птенец? — голос Игоря прозвучал как скрип несмазанных петель. — Вернулся в гнездо, где тебя будут клевать? Или решил, что отец вдруг обнимет и споёт колыбельную? Александр попятился, но Игорь шагнул ближе. — Не переживай. Мы тут как раз обсуждали, куда тебя пристроить. Дамин скоро отправится в мусорную корзину истории, — он прищурился. Александр почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Игорь говорил о предательстве так буднично, будто обсуждал погоду. «Он бы не струсил», — подумал Александр и шагнул в сторону дома. — Ты... — голос Игоря прозвучал как удар хлыста. Он поднял голову, и Александр инстинктивно отпрянул. — Ты думал, что сбежишь, как крысёнок? Удар пришёлся неожиданно — ладонь отца с размаху врезалась в щёку, отправляя очки на пол. Стекло треснуло, разделив мир на острые осколки. Александр застыл, прижав руку к горящей коже, но не издал ни звука. — Ты будешь делать то, что скажу, — Игорь встал, его тень накрыла сына, как чёрное крыло. — И если посмеешь предать... — он резко схватил Александра за подбородок, заставляя посмотреть на портрет Тихомира. — Ты умрёшь медленнее, чем он. В глазах отца горела не ярость, а холодное презрение. Александр кивнул, сглотнув ком крови на языке. Губы онемели, но внутри клокотала ярость — та самая, что когда-то толкнула Тихомира на бунт. — Сними это тряпьё, — Игорь бросил взгляд на помятый пиджак сына. — Ты будешь носить форму. Наш герб. Наши цвета. Чтобы все видели, чей ты пёс. Александр молча поднял очки. В треснувшем стекле его отражение казалось раздробленным на части — как будто он и правда перестал быть целым. — Да, отец, — прошептал он, но в голове звучали другие слова: «Я сожгу этот герб. Я сожгу всё». Игорь отвернулся, будто сын уже перестал существовать. В кармане Саша сжал обломок стекла от очков — острый, как обещание мести. Тронный зал освещали не люстры, а костры. Дамин приказал вынести все золотые светильники и заменить их железными жаровнями, где горели страницы «Книги мысли нации». Дым застилал глаза, но он сидел на троне, выпрямившись, как истукан, и диктовал секретарю указы. Чернила смешивались с пеплом, а буквы на пергаменте напоминали шрамы. Указ первый: «Отныне ночь запрещена. Закаты — государственное преступление. Все часы уничтожить, циферблаты переплавить на пули. Кто упомянет слово „время“ — лишится языка. Севрен будет сиять в бесконечном дне, ибо тьма — удел трусов и предателей». На улицах солдаты выбивали стёкла в домах, чтобы искусственное солнце — гигантские прожекторы на башнях — проникало в каждую щель. Люди спали под рёв моторов, а дети путали утро и вечер, плача от света. Указ второй: «Каждый гражданин обязан носить маску с моим ликом. Говорить разрешено лишь то, что выбито на её обратной стороне: „Слава Дамину“, „Дамин — свет нации“, „Я — ничто, он — всё“. Лица без масок будут считаться теневыми шпионами и казнены на площадях». Маски делали из дешёвого гипса, крошившегося на солнце. К утру треть города была арестована: у кого треснула маска, у кого отвалилась — неважно. Виселицы на главной площади пришлось укрепить стальными балками. Указ третий: «Реки, горы и города более не имеют имён. Отныне они зовутся „Первый рукав моего плаща“, „Грудь Севрена“, „Слеза Дамина“. Карты перечертить кровью изменников. Старые названия стереть с памятников, книг и детских уст». Географы сошли с ума, пытаясь переименовать пустыню в «Песок великой печали», а столицу — в «Зрачок вечности». Некто Рычетын-младший предложил назвать кладбище «Постелью для усталых лжецов». Его голову вывесили на воротах как пример «творческого рвения». Указ четвёртый: «О беззвучной музыке» «Музыка — инструмент врагов. Отныне все инструменты уничтожить. Пение разрешено только моим голосом, транслируемым через репродукторы. Шёпот приравнять к государственной измене. Тишина — высшая форма лояльности». Музыкантов согнали на стадион и заставили жевать струны скрипок. Пианиста, осмелившегося сыграть похоронный марш Шопена, забили насмерть клавишами его же рояля. Но Дамин, проходя мимо, услышал в ветре мелодию материнской колыбельной — и приказал отрубить уши каждому десятому в толпе. Указ пятый: «Тени запрещены. Все здания перестроить так, чтобы свет падал вертикально. Деревья вырубить, горы сровнять. Кто увидит свою тень — обязан доложить властям. Тени будут сожжены, а их владельцы — „очищены“ в трудовых лагерях». Инженеры рыли тоннели под городами, чтобы прятаться от солнца. Дети рождались с бельмами на глазах, но Дамин объявил это «новой ступенью эволюции». В тронный зал принесли зеркало, не дающее отражения, — он разбил его саблей, крича, что «призраки крадут его силу».