Глава 28

24.06.2496 Город погрузился в хаос. Вениамин щупал ступени ногой — краска слезала хлопьями, обнажая бетон. Он с силой выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из лёгких спёртый, пропитанный властью воздух. Выбрав наименее облупленную ступеньку, сел, поджав колени. Ветер пробирался сквозь шорты и футболку, заставляя ёжиться. Где-то в кустах трещал сверчок, будто пытался перекричать гул машин вдали. Лена, гуляя около Агны, увидела его и пристроилась рядом, её пальцы вцепились в холодный металл перил. — Ты веришь, что они там? — Лена ткнула пальцем вверх, где мерцающие звёзды появлялись и вновь исчезали. Её голос дрогнул, но не от холода. — Кто? Боги? — Вениамин фыркнул, закурил. — Нет. Но иногда… кажется, будто это глаза. Смотрят и смеются. Он резко встал, спускаясь на пару ступенек. Под ногой хрустнул битый кирпич — яма в бетоне зияла, как провал в памяти. Лена не сводила взгляда с неба: — Это ты? — кивнула она на медальон, когда он вернулся. — Да. В приюте. — Он щёлкнул крышкой, прятая снимок мальчика в рваной рубашке. — Тогда я думал: если долго смотреть на звёзды, они заберут тебя куда-нибудь, где нет голода. Ветер донёс запах бензина и пыли. Лена зевнула, прикрыв рот ладонью, но Вениамин продолжил, будто прорываясь сквозь шум: — Знаешь, почему я поддерживаю Дамина? Не из-за власти. А потому что он… как я. Ломает всё, к чему прикасается, но верит, что из обломков выйдет что-то лучшее. Лена потёрла руки, пытаясь согреться: — А ты веришь? — Нет. — Он бросил окурок в темноту. Тот упал, вспыхнув искрой. — Но иногда хочу притвориться. Март дал мне имя, деньги, власть… а взамен взял душу. — С силой ударил кулаком по груди. — И теперь я — его клоун. Вечный. Он грозится убить меня, если я ступлю шаг в другую сторону. — Вениамин сделал паузу. Сверчок замолчал. Над ними мерцали негорящие фонари — столбы-призраки. Вениамин вдруг засмеялся тихо, почти беззвучно: — Когда-то я мечтал улететь в космос. Улететь туда, где нет ни войн, ни Мартов. Глупо, да? Лена протянула руку, коснувшись его плеча. Её пальцы дрожали: — Нет. Просто… грустно. Он не ответил. Где-то вдали взвыла сирена, но звёзды молчали. — Дамин говорил о том, чтобы изменить Севрен, чтобы «Книга мысли нации» была не просто сказкой, а реальностью. Я поверила ему, в итоге я поддержала его на суде, выступила за его честь на площади, чтобы что? Чтобы слухи о том, что он сходит с ума, оправдались? Чтобы услышать «Хорошо, что Миша умер»? — Лена развела руками. — Один Адмантов превратился в другого Адмантова. Я разочарована. Вениамин вдруг начал: — Мой друг Петя умер. Прыгнул с крыши с зонтиком. — К чему это? Ну и что, разбился? — Нет. Приземлился в грузовик с подушками. Умер от разочарования. — Твои байки всё тупее, — хмуро взглянула на парня, сидящего рядом. — Зато зонтик остался. Не хочешь попробовать? — пытался пошутить Вениамин. — С Петькой-одноногим украли пятую мину, нас поймал лесник. Дедок как заорёт: «Да вы, сопляки, войну хотите начать?!» А я ему: «Нет, дедуля, мы мирный металлолом собираем!» Он так ржал, что отпустил... Правда, мины забрал. — Ты всё шутишь... А родители твои где? Кто они вообще? — Папаша, говорят, был жуликом — украл алмазы у самого Марта. Застрелился, когда менты приперлись. Мамка... — щёлкнул пальцами. — Сгорела в подпольной самогонке. Говорят, горела ярко — как её самогон. Вениамин — шёпотом, с гримасой клоуна: — А может, я сын призрака и феи? Или... — тычет себе в грудь. — ...вот эта пустота — моя настоящая мамка? Лена отстранилась: — Перестань кривляться. Хотя бы раз скажи правду. Вениамин, фальшиво ухмыляясь: — Родители? А, это те, кто должен был меня в суп не пустить? Не знаю я, где мои родители, да и знать не хочу. Вениамин поник. — Извините, — поднялся Вениамин, уперевшись ладонями в колени. — Я вынужден уйти. Может, мы ещё встретимся, голос Севрена. — Выпрямился Вениамин и посмотрел Лене в глаза. — С вами мне было по-настоящему весело. Генералы собрались в подвале, где ещё оставалась тьма. — Он окончательно спятил, — прошипел Рычетын, сдирая гипсовую маску. — Надо убрать его, пока страна не превратилась в ад. — Убрать? — Вениамин усмехнулся — Он и есть ад. Но без него всё рухнет. Кто будет кормить наших солдат? Кто придумает новые глупости, чтобы толпа не заметила, что мы воюем с ветряными мельницами? Они замолчали. Сверху донёсся голос Дамина — он орал на портрет Марта, требуя, чтобы тот «перестал улыбаться». — Давайте играть по его правилам, пока он пишет указы о запрете дыхания по чётным числам, мы заберём реальную власть. А когда он сожжёт себя сам… Он не договорил. Наверху грянул взрыв — Дамин приказал сжечь архив с документами отца. Пламя пожирало историю, а он стоял на крыше, смотря, как исчезают последние следы Павла, Марта, матери… и самого себя. К утру вышел последний указ: «Отныне смерть отменяется. Умершие будут считаться „спящими патриотами“. Их тела выставят на площадях для „бесед о вечности“. Родственники обязаны целовать их руки и докладывать о признаках пробуждения». Люди хоронили родных тайком в выгребных ямах, но Дамин уже не слушал доклады. Он сидел в тронном зале, где вместо стен теперь висели ковры из человеческих волос, и шептал с пустым взглядом: — Мама... Видишь? Я сделал их бессмертными... А на улицах, под рёв прожекторов, ребёнок без маски — первый за месяцы — засмеялся, увидев свою тень. Солдаты не успели его поймать. Именно в этот момент хаоса, когда старый порядок треснул по всем швам, Лена пришла ко дворцу. Она не пробиралась тайными ходами. Она шла через главные ворота, через которые когда-то ввозили парадные кареты. Её не остановили. Охранники у ворот, некогда вышколенные и бдительные, стояли растерянные. Они смотрели на неё — на «Голос Нации», на живой символ режима, чьё лицо ещё вчера смотрело на них с каждого плаката. Но теперь они смотрели не с почтением, а с немым вопросом. Их дисциплина была сломана тем же безумием, что исходило из дворца. Один из них, совсем юный, машинально взял под козырёк, но его рука дрогнула и опустилась, не дойдя до виска. Лена прошла мимо, не глядя на них, её прямой стан и решительное, бледное лицо были её единственным пропуском. Она пересекла внутренний двор, где ветер гонял обрывки указов и пустые гильзы. Здесь царила странная, зыбкая тишина, нарушаемая лишь далёкими выстрелами и гудением прожекторов. Солдаты и слуги, попадавшиеся навстречу, спешно отворачивались или замирали, прикидываясь невидимками. Никто не хотел брать на себя ответственность. Никто не понимал, кто теперь главный, какие приказы действительны. Её узнавали — и отступали, уступая дорогу призраку прежней власти. Она вошла в дворец через парадные двери. В огромном мраморном вестибюле царил беспорядок: сдвинутые с постаментов вазы, сорванные со стен портреты Марта и Павла. Запах лака и воска перебивался едкой ноткой гари. Она шла на этот запах. Она нашла Дамина в библиотеке, где тот пытался сжечь «Книгу мысли нации», но пламя не брало страницы, пропитанные кровью. — Остановись! Ты губишь всех... и себя тоже! — она схватила его за руку. Он повернулся, и она увидела — его глаза были полностью чёрными, будто зрачки поглотили радужку. — Лена... ты пришла за мной? — его голос звучал как эхо из колодца. — Я создал рай... но все хотят ада! Никто не должен покушаться на мою власть, я — государство, я — власть. Я лично показал им, что за их Корысть я убью их, сам уничтожу! — с недоумением спросил Дамин. — Я избавился от Корысти, все по твоим заветам, Лена. Он повёл её к окну, откуда был виден город: виселицы на площадях, толпы в лохмотьях, дети, копающиеся в мусоре. — Видишь? Они свободны! Свободны голодать... бояться... умирать. Это и есть порядок! Она ударила его. Дамин не сопротивлялся. — Ты умер ещё тогда, когда убил отца, — прошептала она. — Этот монстр — не ты. — Монстр? — он рассмеялся, вытирая кровь с губ. — Монстры не плачут по ночам... А я... — он достал медальон с фото матери, что забрал у отца, разбитый пулей. — Я всё ещё слышу её песни. Лена отступила к дверям, спина упёрлась в резные дубовые панели. Дамин стоял у окна, разбитый медальон с фото матери всё ещё зажатый в окровавленной ладони. Пламя, лизавшее страницы «Книги мысли нации», отражалось в его глазах — зрачки расширились, поглощая свет, как чёрные дыры. — Она пела... — его голос дрожал, словно ребёнок, рассказывающий кошмар. — Пуля попала в неё... Она обняла нас с Павлом и запела. Чтобы мы не слышали выстрелов. Ты знала? Лена молчала. — Она умерла, защищая вас. А ты... — Лена сделала шаг вперёд, — превратил её жертву в оправдание своей жестокости. Дамин вздрогнул, будто её слова были ударом хлыста. Медальон выскользнул из пальцев, разбившись о пол. Осколки стекла впились в ковёр, обрамляя фото — женщина в простом платье, улыбающаяся сквозь трещины. — Я спасал Севрен! — он рванулся к Лене, схватив её за плечи. — Она бы поняла! Она... — Она бы прокляла тебя, — перебила Лена, не отводя взгляда. — Ты стал тем, от кого она нас бежала. Его пальцы впились ей в кожу, но вдруг ослабли. Чёрные глаза метнулись к портрету Марта на стене — отец смотрел на него с холодным презрением. — Павел... — прошептал Дамин, отпуская Лену. — Он тоже говорил, что я слабак. А теперь его сабля... — он потрогал клинок на поясе, — ...она единственная, кто меня слушается. Лена схватила со стола горящую страницу «Книги». Пламя плясало на пергаменте с конституционными догмами Мартина. — Ты не сжёг её, потому что боишься. Боишься, что правда спалит тебя самого, — она поднесла огонь к полке с архивами. — Давай закончим это. Вместе. Он замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то человеческое — мальчик, прячущийся за тенью тирана. — Нет... — он выбил страницу из её рук. — Я не позволю! Это моя страна! Моя... Лена рванулась к окну, где на площади копился народ. — Они твои подданные! Ты обещал им свободу от страха! — она распахнула створки, и крики внизу ворвались в комнату. — Свобода? — Дамин засмеялся, прижимая ладонь к виску. — Они свободны служить. Свободны умирать за идеал. Как мама... Как Павел... Она повернулась, чтобы ответить, но вдруг тело дёрнулось. Алый цветок распустился на груди её белого платья. Сверху прозвучал выстрел. Дамин застыл. Время замедлилось. Откусанное яблоко упало со стола. Он видел, как Лена медленно падает, как её рука тянется к медальону на полу, как губы шепчут: «Не дай им сделать из тебя чудовище...» На крыше здания напротив Парламента стояла девушка в белом порванном платье со старой, холодной и знакомой винтовкой. Папа учил стрелять по кроликам. «Целься точно, дочка. Один выстрел — одна смерть». Два спасителя. Два новых идола на развалинах её жизни. «Я рассказала тебе правду, Дамин, а ты что сделал? Стал новым Мартом. А ты, Лена... Ты дала мне надежду, что есть правда. А сама встала рядом с этим чудовищем. Вы все лжёте». Она вспомнила дядю Дмитрия. Не предателя, а того, кто катал её на плечах. И поняла, что мстить уже некому. Всех уже убили. Остались только эти двое на сцене, разыгрывающие тот же самый спектакль. Палец на спуске. Это был не выстрел в Лену. Это был выстрел в саму эту игру. Выстрел в своё прошлое. Выстрел в надежду, что что-то может быть лучше. Он поймал её тело, опускаясь на колени. Кровь проступала сквозь ткань, тёплая, живая, как тогда — в машине, увозящей их от войны. — Кто... Кто стрелял?! — его рёв слился с грохотом выстрелов на площади. Но Лена уже не слышала. Её глаза смотрели сквозь него — в то утро, когда они впервые спорили о «Книге мысли нации», смеясь над абсурдностью её догм. Дамин, срываясь на истерический смех, полный ужаса и отчаяния: — Видишь?! Видишь, Лена?! Они стреляют даже в тебя! В единственную, кто... кто... — Его голос срывается. Он прижимает её к себе, его руки в крови. — Никто не предан! Никто! Он замечает на её губах последнюю, едва слышную улыбку. Улыбку прощения и освобождения. Это добивает его больше, чем пуля. ДАМИН — вскакивает, оставляя тело на полу, и орёт в зал, полный теней: — К СВОБОДЕ! ВСЕ К СВОБОДЕ! Я ОСВОБОЖУ ВАС ОТ ВАС САМИХ! Он начинает крушить оставшуюся мебель, выкрикивая бессвязные указы. Охрана у дверей в ужасе, но не смеет войти. В это время Вениамин находится не в зале, а в смежном кабинете, куда его привела «срочная депеша». Он слышит выстрел, затем безумные крики Дамина. Его план рушится. Переговоры? С таким безумцем они невозможны. Но именно этот хаос — его шанс. Он не силён, он — быстр. Вениамин шепчет сам себе, лихорадочно соображая: — Идиотка... Идеалистка до конца... Ладно. Меняем тактику. Он выходит в коридор, где уже стоит перепуганная охрана. Он не командует, он — советует, шепчет, создаёт иллюзию контроля. Обращаясь к старшему по званию, тому самому капитану, чью семью он когда-то спас от репрессий: — Капитан, если он выйдет сейчас — он прикажет стрелять в толпу. В ваших же родных на площади. Вы готовы выполнить такой приказ? Капитан бледнеет и молча качает головой. Совершенно тихо, конфиденциально: — Держите дверь. Никого не впускайте и не выпускайте. Я попробую его урезонить. А вы... пошлите гонца к генералу Рычетыну. Скажите, что Дамин убил Лену и сошёл с ума. Что власть — вакуум. Что нужен законный преемник. По протоколу.