Часть 5

Будущее 5 День. Тело налилось свинцом, но двигаться стало легче. Юна вытянулась из долгого сна, словно из вязкой глубины. Она чувствовала, что проспала долго, и организм наконец требовал воздуха и света. Первой мыслью было открыть шторы. Сегодня ей нужно было увидеть, где она. И кто она теперь. Один год. Чёрт… целый год. Юна опустилась на край кровати, сцепила руки на голове, пытаясь вытянуть из памяти хоть какой-то ориентир. Самую последнюю точку перед тем, как провалиться в темноту. Она закрыла глаза и, словно перебирая нити, стала возвращаться к тому, что помнила. Вокзал. Она стоит у колонны и ищет глазами Катю. Они собирались ехать в Петербург просто на выходные. Поезд. Они точно сели в поезд. А дальше… Она будто идет по коридору, который сужается, гаснет, тянется в темноту — и проваливается в абсолютную пустоту, без образов и без звуков. Значит, последняя живая точка — поезд. Катя. Питер. Может, не так уж много, но Юна почувствовала, как что-то внутри наконец-то собирается в крошечный комочек опоры. Этого хватило, чтобы подняться и подойти к окну. Она потянула за ткань, и шторы распахнулись. Юна ахнула. Свет хлынул внутрь, ударил по сетчатке, размыв всё до белого сияния, заставив прищуриться. Мир за окном был ярким — цвета выкручены на максимум. Солнце пробивало всё насквозь, делало воздух золотым. И за стеклом живой стеной поднималась зелень — пышная и влажная. Джунгли. Настоящие джунгли. Да. Она ведь на острове. Юна замерла, вцепившись пальцами в край шторы. Это было красиво. Настолько красиво, что казалось нереальным, почти чужим. Смешно. Она объездила полмира, всегда мечтала оказаться на Бали, всегда думала, что когда-то обязательно приедет — когда будет время и настроение. А теперь вот она здесь. С потерей памяти. С двумя мужчинами, которым она почему-то доверяет на уровне инстинктов, хотя мозг протестует. Ирония судьбы, конечно. Та самая, от которой не убежишь.       Год назад.

 

Темные, как и белые, всегда могли определить местоположение своих подопечных — не в режиме постоянного наблюдения, но достаточно было сосредоточиться, слегка потянуть за нужную нить, и она отзывалась, пульсировала, мягко направляя внимание куда надо. Поэтому то, что произошло в фитнес-центре, выбило его из привычной уверенности. Он не понял сразу, что она рядом. Не почувствовал её присутствия — а такое с ним не происходило уже много лет. Этот факт сам по себе был нарушением всех его правил, и именно это сильнее всего резало внутри. Когда он вошёл в раздевалку и услышал плеск воды, Рэмм ощутил странный, плотный поток, под поверхностью небольшого бассейна двигалось нечто гораздо большее, чем несколько неторопливых пловцов. Он успел подумать, что это просто напряжение последних дней, но ощущение накатывало живое и знакомое. И только тогда, когда он поднял взгляд и увидел её — мокрые волосы, спадающие по плечам, тонкую линию шеи, прижатый к бортику лоб — осознание ударило его в полную силу. Она была здесь. Рядом. В пределах нескольких метров. И он не почувствовал этого сразу. Мысль об этом прожгла его изнутри, как раскалённый металл. Он шагнул ближе, чувствуя, как волной накатывает смесь тревоги, ярости на самого себя и того странного, резкого притяжения, которое он старательно игнорировал последние месяцы. Но всё исчезло, когда она повернула голову и он увидел её глаза. Страх. Настоящий, чистый, ничем не приглушённый. И этот взгляд ударил сильнее любого оружия. Этого он точно не хотел. Никогда. Он знал, что если задержится рядом, то внутри него сорвётся то, что он не позволит вырваться наружу ни при каких обстоятельствах. Она увидит то, что не должна видеть. Почувствует то, что он должен держать под замком. Поэтому он резко оборвал момент, отвернулся, сжал челюсть так, что скулы свело, и заставил себя уйти, оставляя за спиной качнувшуюся гладь воды и её расширенные глаза. Только оказавшись в коридоре и упершись руками в холодную стену, он понял — он не так уж далёк от неё, от Сола, от всех этих, кто вечно сражается за право удержать мир под гребаным контролем. Все трое, каждый по-своему, отчаянно пытаются держать в руках то, что давно вышло за рамки. Только методы разные. И цена у каждого своя. Рэмм редко появлялся на общих собраниях или в больших залах, где собирались тёмные. В отличие от белых, у которых всё регламентировано, тёмные предпочитали не утруждать себя правилами. Никаких еженедельных брифингов, никаких отчетов по три страницы. Всё было проще — быстрое сообщение, короткая инструкция, короткая встреча в людном месте. И напарник — единственный, с кем полагалось держать связь постоянно. Ему позволяли работать так. Потому что он был одним из тех, кому доверяли «золотую тысячу». За все восемь лет у него не было ни одного провала — и тёмные ценили это больше, чем правила. Поэтому сообщение, пришедшее утром, выбило его из привычного ритма. Это было не просто уведомление. «Ресторан. Через час.» То самое место: обычный ресторан на тихой улице рядом с его домом. Белые бы умерли от ужаса, если бы знали, сколько решений, влияющих на судьбы тысяч, принимаются за бокалом вина и фоновым шумом посуды. Но тёмные умели прятать самое важное на виду. Как всегда, он пришёл заранее — ровно за пятнадцать минут. Привычка, доведённая до автоматизма. Он занял столик у стены, выбрал место, откуда мог видеть весь зал, и ждал. Снаружи он был абсолютно спокоен. Внутри — нет. Встречи с начальством не назначали просто так. Через несколько минут дверь ресторана открылась, и вошёл Брут. Он всегда выглядел одинаково — мужчина под пятьдесят, широкоплечий, с густой растительностью на лице. За его спокойствием чувствовался звериный инстинкт, типичный для тех, кто давно прошёл все уровни тьмы, но при этом умудрился сохранить нейтральность. Рэмм уважал его именно за это. Брут мог действовать грязно, беспощадно, нарушать правила в самом буквальном смысле. Но когда речь заходила о балансе — он становился почти честным. Сегодня он выглядел особенно серьёзным. Он сел напротив, не торопясь, сложил руки на столе и посмотрел прямо в глаза — как человек, который принёс приговор или спасение, и сам ещё не уверен, что именно. — Паршиво выглядишь, — усмехнулся Брут. На его полном лице от ухмылки проступили морщинки вокруг глаз. — Не могу сказать о тебе того же, — сухо отозвался Рэмм. — Держишься молодцом. Он знал, что может позволить себе такую дерзость. Брут относился к нему не как к подчиненному, а как к инструменту.  — Ладно, ближе к делу, — Брут откинулся на спинку кресла. — Времени мало. Белые наворотили дел по самое не хочу, но по их словам, всё идёт по плану. Не знаю уж, что у них за чертов план. Точнее Божий, — Он издал короткий смешок, но глаза оставались пустыми, ледяными. — Короче. Девчонку ты не упускаешь из виду ни при каких условиях. Белый воплотился. Решил, видимо, что теперь может действовать без спроса. Рэмм скривился. У него внутри зашевелилось что-то неприятное, тянущее. — Он уже берёт инициативу в свои руки, — продолжил Брут. — Ты держишь её при себе. А вот методы… — он медленно повёл плечом, — меня не интересуют. — Ты прекрасно знаешь, что я до сих пор не понимаю, что вообще должен делать, — Рэмм чуть наклонился вперёд. Его голос понизился. — Первые восемь лет я только настраивал с ней связь. Теперь мы с белым оба воплотились. И я не понимаю главного. Для чего всё это? Чтобы она умерла в нужный момент? Или чтобы жила? Брут не моргнул и не отвёл взгляд. — Сейчас задача — чтобы она жила. — Его голос стал хриплым и грубым. — Это белые идиоты боятся, что угроза придёт от нас. Убедили себя, что тёмные всему виной. Но ты лучше меня знаешь, — Брут наклонился ближе, — КТО на самом деле может прийти за ней. Эти слова ударили сильнее. У Рэмма пересохло во рту. Горло будто затянулось тугой петлей. В груди что-то сжалось — не страх, нет… а память, которую он старательно держал под замком долгие годы. Перед глазами промелькнули обрывки: резкий свет фонарей, крик матери, холодная тень на пороге, и фигуры, о которых тёмные не говорят вслух. Даже между собой. Те, кто не имеет стороны. — Они… вернулись? — голос Рэмма сорвался, хотя он пытался удержать его в абсолютном спокойствии. Брут медленно кивнул. — Да. И если они взяли след… — он не договорил. Не нужно было. — Поэтому ты держишь девчонку рядом. Белый не понимает, во что влез. Но ты — понимаешь. В животе у Рэмма что-то тяжело, неохотно шевельнулось. Память об отце, о том дне. Брут ушёл, а Рэмм остался сидеть над чашкой чая, хотя чай давно остыл. Он медленно вращал фарфор между ладонями. Внутри всё дрожало. Официантка в четвёртый раз подошла к нему, наклонилась чуть ниже, и мягко поинтересовалась, не хочет ли он ещё чего-нибудь. Очевидное приглашение. Он поднял глаза коротко и холодно, чтобы она всё поняла. Не сейчас. Не сегодня. Он достал телефон. Номер Юны был в списке контактов. Кати — тоже. Но писать Юне… Он посчитал, что писать Юне будет странно, после их встречи в бассейне. Поэтому он решил пригласить их обеих через Катю на новоселье.  Он набрал сообщение и отправил. Катя ответила почти сразу. Конечно. Она любила любое движение, любое мероприятие, любую возможность. Она пообещала уточнить у Юны — и вот тут в груди у Рэмма что-то неприятно дёрнулось. Прошло десять минут. Потом двадцать. Потом сорок. Он сидел, чувствуя, как внутри натягивается струна. Он привык предугадывать время реакции людей. Привык контролировать и чувствовать отклонения. А сейчас — тишина. Пустая и липкая. Час. Он сжал телефон так, что суставы побелели. Это ощущение, что кто-то опережает его на полшага, он ненавидел сильнее всего. Когда наконец экран вспыхнул, он задержал дыхание. Катя написала: «Юна может. Скажи время и адрес.» Струна внутри ослабла. Он позволил себе короткий, почти незаметный выдох. Контроль вернулся, хотя бы частично. Рэмм вышел из ресторана и направился к своей машине. Чёрный BMW ждал его, отражая в полированной поверхности небо, которое заволакивали тревожные тучи.  Он сел за руль, запустил двигатель, и низкий гул мотора мягко прокатился по позвоночнику.