Часть 28

            От лица Мэри-Эллен       Сон не шёл. Если прошлую ночь мой организм, измученный стрессом и страхом, просто выключился, то сейчас я была натянута как струна. Тьма в комнате казалась густой и липкой. Сначала я лежала на кровати поверх одеяла, вслушиваясь в каждый шорох за дверью. Я пробовала заснуть, но безуспешно. Стоило мне закрыть глаза, как тьма перед ними превращалась в бесконечную пропасть.       " Мы уедем далеко". Эти слова пульсировали в висках. Джонатан не собирался прятать меня в соседнем штате. Его связи с синдикатом и с кем-то ещё, его подготовка, его маниакальная страсть к деталям — всё указывало на то, что новое место находится за тысячи миль от Бруклина.       Другая страна? Другой континент? Латинская Америка, где можно затеряться в тропиках, или Восточная Европа с её холодными бетонными городами? Я понимала: он сделает всё возможное, чтобы Мэри-Элен Флэтчер перестала существовать.       Эта мысль о другой жизни пугала меня больше, чем смерть. Стать чьим-то трофеем в золотой клетке на другом конце света, где никто не услышит мой крик, — это и была его высшая цель. Он хотел стать моим единственным проводником в реальности, моим богом и моим законом.       Я перевернулась на бок, до боли кусая губы. Дейв. Он будет искать меня здесь, в этих кирпичных лабиринтах, а я в это время буду смотреть на удаляющийся берег Нью-Йорка с палубы какого-нибудь безымянного танкера или с борта самолёта... Эта безнадежность жгла изнутри.       — Нет, — прошептала я в подушку.        — Никогда.       Я села на кровати, и мой взгляд снова упал на окно. Если бы не решетки, я попробовала бы бежать, спуститься по пожарной лестнице, спрыгнуть... Я встала. Сейчас страх становился тем самым топливом, которое заставило меня сделать шаг к двери. У меня не было права на сон. У меня было право только на отчаянный, последний рывок.       Я невольно коснулась правого бедра, там, где под одеждой должна была ощущаться привычная тяжесть кобуры. Пустота. Это фантомное чувство незащищенности сводило с ума. В тот вечер на парковке я была безоружна, ведь Рид отпустил нас с Дейвом на заслуженные выходные и я сдала свой "Глок" в сейф дежурной части, как того требовал протокол перед выходом в длительный отгул. Я собиралась к Дейву, к ёлке, к нормальной жизни...       И когда я случайно наткнулась на код 404-В, неопровержимо указывающий на то, что крот — это Джонатан... мир вокруг меня просто рассыпался в пыль. От сильного волнения и подступившей тошноты я напрочь забыла про оружие. В голове билась только одна мысль: "Скорее домой. Нужно рассказать Дейву. Он должен знать." Поэтому когда Джонатан перехватил меня на парковке, мне нечем было ответить.       Я встала и начала медленно мерить комнату шагами, стараясь не шуметь. В голове пульсировала одна и та же мысль: "Убей его. Убей его сейчас, пока он спит, и попробуй найти ключи и телефон". Это была логика выживания, чистая и холодная. Я бесшумно прокралась на кухню, стараясь не задеть ничего, не вызвать шума. В лунном свете, который болезненными полосами пробивался сквозь узкие щели жалюзи, магнитная подставка для ножей поблескивала зловеще и холодно. Ряд стальных лезвий выглядел как оскал хищника, затаившегося в тени.       Холодный свет выхватывал острые грани рукояток. Я замерла, не смея протянуть руку, но голос в моей голове зазвучал настойчивее: "Это твой единственный шанс. Один резкий удар — и всё закончится". Мои пальцы, всё еще хранившие мягкое тепло кашемира, теперь тянулись к чудовищно холодному металлу. Я выбрала самый длинный нож — шеф-нож с тяжелым обухом. Когда я сняла его с магнита, раздался едва уловимый металлический клик, от которого у меня по спине пробежал ледяной по спине. Вес ножа в руке казался неестественным, неправильным. Это не был привычный баланс моего Глока, к которому приучена рука. Это было древнее, примитивное оружие, требующее близости, быстроты реакции, крови на руках.       Я подошла к двери комнаты Джонатана, едва касаясь пола кончиками пальцев. Каждый миллиметр пути казался вечностью. К моему удивлению — и одновременно ледяному, парализующему ужасу — дверь была приоткрыта. Узкая полоса густой, непроницаемой темноты внутри манила и пугала одновременно. Она была похожа на черную рану в стене. Я замерла, боясь, что звук моего собственного сердца, бешено колотящегося о ребра, выдаст меня и крепче сжала рукоять ножа. Сталь была ледяной, и этот холод просачивался сквозь ладонь прямо к сердцу. "Он спит, не бойся. Он совершил ошибку, оставив дверь открытой", — шептал голос в моём разуме. Я замерла, сжимая рукоять ножа так крепко, что занемели суставы Вот он, мой шанс. Один резкий удар, пока он не открыл глаза.       Мои руки начали мелко дрожать. Одно дело — нажать на курок в перестрелке. И совсем другое — войти в комнату к спящему человеку и вонзить в него сталь. Хватит ли у меня сил? Джонатан физически намного сильнее. Если я промахнусь, если удар будет неточным, он проснется в ту же секунду. И тогда вежливый тюремщик исчезнет. Он превратится в хищника, которого я видела на парковке.       В голове набатом била мысль: "Это не убийство, это самооборона. Ты спасаешь себя. Ты спасаешь Дейва". Но ноги будто вросли в паркет       Внезапно из глубины комнаты донесся его ровный, спокойный голос:       — Ты не сделаешь этого, Минни.       Я вскрикнула и вздрогнула так, что нож едва не выскочил из рук.       —Ты простояла здесь две минуты и четырнадцать секунд, Минни, — продолжал он совершенно спокойно, и я почувствовала, как по спине поползли мурашки.       — Ты так волнуешься, что я буквально слышал твой пульс. Ты молодец пыталась стать той, кем ты не являешься, — произнес Джонатан, и я поняла, что он всё это время не спал. Он просто лежал в темноте и ждал, решусь ли я на насилие.       — Ты детектив, а не палач. Это то, почему я выбрал тебя. Иди к себе. Отдыхай. Скоро рассвет.       Я попятилась, не в силах вымолвить ни слова, не выпуская рукоять ножа, хотя понимала, что это бессмысленно.       —Ты не убийца, — Джонатан медленно поднялся. Я видела, как его тень вытянулась по стене, накрывая меня.       — И это то, за что я тебя уважаю. Ты до конца остаешься верной своему значку, даже когда он лежит в сейфе департамента.       Он подошёл к порогу, но так и не переступил черту света и тени, замер в дверном проеме, оставаясь в спасительной, глубокой темноте своей комнаты, которая, казалось, была его естественной средой обитания.       Я видела лишь очертания его плеч и блеск глаз, в которых отражался скудный свет из коридора. Он смотрел на меня в упор, и я кожей чувствовала его торжество. На его губах играла едва заметная, пугающе спокойная усмешка — не злая, а скорее снисходительная, какую учитель адресует способному, но запутавшемуся ученику.       В этой усмешке было всё: знание моей истинной природы, уверенность в своей власти и снисходительность к моей попытке стать убийцей. Он явно наслаждался моим страхом. Для него это было высшим доказательством того, что он прав — я принадлежу ему, потому что только он видит меня насквозь.       — Ты выглядишь чудесно в этом свете, детка, — прошептал он, и его голос, низкий и вибрирующий, казалось, заполнил всё пространство коридора.       Он чуть качнул головой, и его усмешка стала шире. Он не боялся ножа. Он не боялся смерти от моей руки. Он просто смотрел, как я проигрываю.       — Положи нож на стол, девочка, и иди спать. Рассвет через два часа. Потрать их на отдых, а не на фантазии, которые ты всё равно не сможешь воплотить.       Я медленно отошла еще дальше, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются, пока не уперлась спиной в холодную кухонную дверь. Пальцы разжались сами собой, будто нож внезапно стал весить тонну. Громкий, резкий, металлический стук ножа о гранитную столешницу напушил тишину квартиры. Этот звук отразился от кафельных стен и зазвенел в моих ушах, прозвучав как похоронный звон по моей попытке сопротивления. Я сама только что подписала приговор своему мужеству. Оружие, которое должно было подарить мне свободу, теперь лежало бесполезным куском стали в паре метров от меня, высмеивая мою слабость.       Джонатан не вышел. Я услышала лишь движение в глубине его комнаты, а затем — как он медленно подошел и закрыл свою дверь. Щелчок замка был тихим, почти деликатным, но для меня в этой мертвой тишине он прозвучал как оглушительный выстрел в упор. Этот звук поставил точку. Конец игры. Я осталась одна на темной кухне, прижатая к двери, дрожащая так сильно, что зубы начали выбивать дробь. Я обхватила себя руками, впиваясь пальцами в мягкий, дорогой кашемир джемпера, который теперь казался мне не одеждой, а смирительной рубашкой. Каждая ворсинка этой ткани напоминала о том, что он был прав. Он знал меня лучше, чем я сама. Он просчитал каждый мой вдох, каждое колебание и ту непреодолимую черту, через которую я так и не смогла переступить.       Я сползла по двери на пол, закрыв лицо руками. За окном снова пророкотал поезд на эстакаде, и этот звук больше не давал надежды. Он лишь отсчитывал секунды до рассвета. Я была не просто заперта в квартире — я была заперта в его сценарии, и у меня больше не оставалось ходов.