Часть 31

            От лица Мэри-Эллен       Рокот двигателя "Сессны" заполнял всё пространство крохотной кабины, превращая мысли в вязкую, липкую кашу. Мы оторвались от земли около пятнадцати минут назад. Я прильнула виском к холодному стеклу иллюминатора. Внизу, под крылом самолёта, расстилался Нью-Йорк. Он казался живым организмом, покрытым сеткой пульсирующих золотых и белых огней. Город просыпался. Где-то там, среди этого лабиринта улиц, был наш с Дейвом дом.       С высоты город казался таким призрачным и далеким, словно я смотрела на него из другого мира. Мы уходили всё выше, и огни начали сливаться в сплошное светящееся марево, пока их не поглотила густая пелена облаков. Теперь в иллюминаторе отражалось только мое собственное бледное лицо и фанатичный блеск в глазах Джонатана. Рассвет должен был скоро наступить, но мне казалось, что солнце теперь не взойдёт никогда...       Я не могла плакать. Внутри меня всё будто выгорело, оставив лишь парализующее отчаяние. Я сидела, вжавшись в узкое кресло, и чувствовала, как вибрирует под ногами пол. С горькой, почти истерической иронией я думала о том, как чисто Джонатан сработал. Сначала седан Грифа, который петлял по узким улочкам Бруклина, а потом внезапная остановка в какой-то Богом забытой промзоне. Там, в тени ржавых контейнеров, нас уже ждал фургон.       "Он всё рассчитал", — думала я, чувствуя, как фургон тронулся с места. Горькая ирония ситуации заключалась в том, что я, как детектив, понимала безупречность логики Джонатана. Обычный серый фургон, каких тысячи в утреннем потоке. В пять утра он не вызовет подозрений ни у одного патрульного. Для полиции это просто очередная доставка продуктов или почты, спешащая к открытию магазинов. В этом сером пятне среди сотен таких же машин мы были невидимы. Никто бы не догадался, что внутри, в паре футов от обычных водителей, едущих на работу, профессиональный убийца увозит свою главную цель.       Джонатан усадил меня на один из ящиков рядом с собой, прижав спиной к металлической обшивке. Мы сидели в абсолютной, густой темноте. Грузовик подпрыгивал на ухабах, и при каждом толчке я чувствовала плечо Джонатана. Он сидел неподвижно, как изваяние, держа меня за руку — не грубо, но так крепко, что я понимала: любая попытка дернуться к дверям закончится мгновенно. Мы молчали. В этой темноте его присутствие казалось огромным, заполняющим всё пространство. Он не выпускал мою ладонь, и я слышала его ровное, пугающе спокойное дыхание. Он путал следы так, словно за нами гналась вся армия США, меняя машины и типы транспорта, и, судя по тому, что мы сейчас летели, он победил.       Я посмотрела на свои руки, освещенные красным светом кабины "Сессны". Они всё еще хранили холод того грузовика.       "Он делает всё верно,"— пронеслось в голове с какой-то отстраненной обреченностью; это было смешно и абсурдно, но сейчас я оценивала его стратегию, как коллега.       Маленькая "Сессна" натужно ревела, пробиваясь сквозь облака. Я знала, что этот борт идет низко, в обход радаров крупных аэропортов, прячась в "мёртвых зонах". Это была тактика призрака. Но такая машина не перелетит океан. Если конечная цель Джонатана другой континент, Панама или острова, то этот самолет — лишь звено в цепи. Значит, где-то впереди нас ждет дозаправка, пересадка на другой борт?       В кабине горело тусклое красное освещение, и в этом свете лицо Джонатана казалось высеченным из камня, но странно умиротворенным. Впервые за всё время, что я его знаю, он выглядел по-настоящему спокойным.       — Видишь? — он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были теплыми и сухими, в то время как мои дрожали от нервного напряжения.       — Я же говорил. Никто не помешал. Гриф всё устроил идеально.       Я не отняла руку. У меня просто не было сил на сопротивление, которое он всё равно подавит. Я смотрела на наши сцепленные пальцы и думала о том, что его рука совсем недавно сжимала пистолет на парковке, направляя мне в висок.       — Мы летим домой, Минни, — прошептал он, едва перекрывая шум мотора.       — Там тепло, там нет этого вечного нью-йоркского смога. Тебе понравится.       Джонатан поднес мою ладонь к своим губам. Это был короткий, почти невесомый поцелуй, — жест, который в другой жизни мог бы показаться романтичным. Но здесь, в тесной кабине самолета, на высоте нескольких тысяч футов, он ощущался как клеймо собственности. Я вздрогнула всем телом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, а к горлу подступает липкая, горькая тошнота. В этот момент я поняла, что его безумие гораздо глубже, чем я думала. Он не просто похитил меня. Он выстроил в своей голове целую вселенную, где этот полет был началом нашей "счастливой жизни", и этот поцелуй был его личной клятвой у алтаря этого безумия.       Я отвернулась к иллюминатору. Если нас ждёт дозаправка, значит, у Дейва есть еще один, последний призрачный шанс. Если он нашел квартиру. Если он нашел записку...       Самолёт качнуло, мы входили в облачность, и Джонатан крепче сжал мою руку, словно опасаясь, что я могу испариться прямо из этого кресла.       — Всё хорошо, детка, — улыбнулся он, и эта улыбка в красном свете кабины выглядела жутко.       — Я тебя держу.       Я закрыла глаза, молясь только об одном: чтобы каким-то чудом, через связи в ФБР или через людей сенатора, Дейв и Рид смогли найти мой след, даже если Джонатан увезёт меня на край света

***

                  От лица Джонатана       Я чувствовал, как внутри меня впервые за долгие годы воцаряется тишина. Та самая настоящая, глубокая тишина, которую я сначала панически избегал после Фаллуджи. Там она являлась предвестником смерти. Если становилось слишком тихо — значит, снайпер уже поймал тебя в прицел. Если ночью затихали сверчки — значит, кто-то ползет к твоему лагерю с ножом в зубах. Мой мозг был натренирован заполнять пустоту шумом: гулом крови в ушах, лязгом затвора, выкрикиванием приказов. В тишине всегда прятались тени тех, кого я не смог вытащить из-под огня, их остекленевшие глаза и крики, захлебывающиеся в пыли.       Но сейчас всё было иначе. Тишина больше не была врагом. Она стала лекарством. Потому что рядом была она. Я бросил на Минни короткий взгляд. Она сидела в кресле, бледная, застывшая, словно фарфоровая статуэтка, которую чудом не разбили при артобстреле. Я видел напряжение, застывшую в уголках губ, видел её оцепенение и почти физически осязал исходящие от неё волны отвращения. Обычного мужчину это бы ранило. Но я прошел через ад, где эмоции были роскошью. Её ненависть была живой, она была настоящей, и это вызывало во мне странную, почти болезненную покровительственную нежность.       Она была лучшим, что я когда-либо встречал в своей жизни — и, возможно, единственным настоящим. Моя собственная реальность давно превратилась в сложную систему зеркал и ловушек. Я одновременно был и образцовым аналитиком Департамента, и "глазами" синдиката внутри системы. Я знал цену каждому в этом городе: кто берет конверты за закрытие дел, кто сливает информацию по наркотрафику, а кто просто отворачивается в нужный момент. Я сам был в игре, манипулируя данными и предавая тех, с кем сидел в одном кабинете.       Но Минни... она была совершенно другой, какой-то пугающе чистой. Она не просто следовала правилам — она в них верила. Эта её наивная, почти детская вера в справедливость была тем самым светом, который раздражал меня и одновременно притягивал.Только её присутствие могло усмирить демонов в моей голове.       Я вспомнил наш путь к аэродрому. Когда мы сидели в темноте кузова, я слушал её дыхание. Оно было прерывистым, быстрым, как у пойманной птицы. Я хотел обнять её, прижать к себе и объяснить, что весь этот кошмар — лишь временная мера. Что она поймет. Пусть не сегодня, пусть не через месяц. Со временем она осознает, насколько правильно то, что я делаю сейчас. Она увидит, что я единственный, кто готов ради неё пойти против всего мира.       Я чувствовал, как вибрация пола фургона отдается в моих ладонях. Минни сидела рядом, маленькая и притихшая, и эта темнота вокруг нас была самой уютной в моей жизни. Гриф не был с нами в кузове. И он не сидел за рулем этого серого корыта — для этого у него были люди попроще. Гриф шел в паре кварталов позади на неприметном внедорожнике, прикрывая наш тыл. Я слышал его спокойный голос в своем наушнике каждые пять минут: "Сектор чист. Хвоста нет. Проходим мост".       Это было красиво. Профессионально. Пока полиция Нью-Йорка перекрывала крупные магистрали, мы просачивались сквозь городские капилляры. Гриф был моим невидимым щитом. Он гарантировал, что никто — и уж точно не Блэквуд — не сможет прервать этот восхитительный момент нашего сближения.       Я смотрел на Минни в этой густой темноте, вдыхая аромат её волос — тонкий, цветочный, смешанный с запахом пыли и железа этого фургона. В этой темноте я наконец-то ощутил, что она принадлежит только мне.       Когда мы добрались до Блэк-Риджа и двери фургона распахнулись, Гриф уже ждал нас у трапа "Сессны". Он стоял в тени крыла, высокий, неподвижный, как скала. Он не задавал лишних вопросов. И я был ему благодарен за это.       — Борт готов, план "Б", — коротко бросил он, кивнув на кабину.       План "Б" означал, что мы идем по нижнему эшелону, скрываясь в рельефе местности и используя "дыры" в радарном покрытии. Гриф сел в хвосте самолета, сразу превратившись в тень. Он был архитектором нашего спасения, но сейчас он был лишним. В этой кабине, под мерный рокот мотора, существовали только я и она.       Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Она вздрогнула, и этот импульс прошел сквозь меня, как слабый разряд тока. Её рука была ледяной, безжизненной, но она была здесь. В моей власти. В моей безопасности. Я поднес её пальцы к своим губам. Короткий, почти священный для меня поцелуй. Я почувствовал, как она напряглась, как её тело превратилось в камень, но я лишь закрыл глаза, впитывая этот момент.       — Мы летим домой, Минни, — прошептал я, и в этом слове было всё: мой покой, моя радость и наше общее будущее.       Я снова сжал её руку, чуть сильнее. Она не ответила, отвернувшись в пустоту иллюминатора, но это не имело значения. Главное, что она была рядом. И я больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволю этой тишине прерваться.