Часть 33

            От лица Мэри-Эллен       Прошло три месяца. Я знала это точно, так как отмечала каждый день в своём маленьком блокноте, на самой последней странице. Синие чернила шариковой ручки въедались в бумагу, фиксируя еще один день моего исчезновения для внешнего мира. Я отмечала каждое число. Без пропусков. Чтобы не потерять связь с реальностью, которая утекала сквозь пальцы, как прибрежный песок.       Я находилась на террасе, глядя на то, как солнце медленно тонет в океане. В Португалии закаты пахнут солью и нагретым камнем. Это красиво. И настолько сюрреалистично, что иногда мне кажется, будто я умерла и это моё персональное чистилище. Вечер конца марта в Португалии был обманчив. Днем солнце заливало террасу так щедро, что становилось жарко. Но стоило сумеркам коснуться океана, как с берега поднимался холодный, влажный туман. Ветер с Атлантики пробивался сквозь щели панорамных окон, принося с собой запах соли и сырости.       Я сидела в кресле, обхватив плечи руками. Тонкая домашняя одежда не спасала. В этом огромном каменном доме, среди белых стен и безупречного порядка, холод казался живым существом.       Сзади послышались шаги. Тихие, размеренные. Раньше этот звук вызвал бы во мне волну страха и отвращения, заставляя руки дрожать, а разум лихорадочно искать выход, оружие, способ сбежать, спрятаться.       Сейчас же я даже не обернулась. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять: это Джонатан. Я знала ритм его дыхания, знала уверенность его походки. За эти девяносто два дня он стал практически единственным человеком в моей вселенной: моим тюремщиком, единственным собеседником. Моим миром.       —Вечер становится прохладным, солнышко— его голос прозвучал над самым ухом. Глубокий, спокойный. В нем не было угрозы — только странная, пугающая забота.       — В марте здесь всегда так. Океан ещё не прогрелся и забирает тепло.       На мои плечи опустился мягкий кашемировый плед. Джонатан бережно расправил складки, и его пальцы на мгновение коснулись моей шеи. Я не вздрогнула. Напротив, я поймала себя на ужасающей мысли: мне стало теплее. Не сколько от пледа — от присутствия моего похитителя.       — Спасибо, — произнесла я, и собственный голос казался мне чужим.       Я помнила Дейва. Помнила его глаза, запах, голос, руки. Но эти воспоминание становились плоскими, тусклыми, как старая фотография, которая выцветает на солнце. Дейв остался там, в той жизни, где был Нью-Йорк, наша напряженная работа, часто сопряженная с опасностью. И шум, постоянный шум, дыхание многомилионного города. А здесь был Джонатан. И тишина.       Он сел в кресло рядом, тоже глядя на закат. Он не запирал меня в подвале. Не бил. Он... не переступал ту грань, во всяком случае пока что, не сделал меня своей. На мне не было наручников. Но невидимые цепи были гораздо прочнее. Джонатан создал вокруг меня вакуум, в котором выжить можно было только вдыхая его воздух.       Я украдкой посмотрела на него. В его внешности не было ничего от того монстра, которым он виделся мне в первые дни. Красивое лицо. Очень. Резкие, почти скульптурные черты — высокие скулы, прямой нос, линия подбородка, словно выточенная из камня. Глубокие черные глаза, которые часто казались безэмоциональными, но сейчас, в мягком отблеске заката светились странным, сосредоточенным вниманием.Чёрные волосы, чуть растрепанные, падали на высокий лоб. Всё в нем было хищным, да. Но неимоверно притягательным. Он выглядел... спокойным. Почти человечным. И в этом была самая большая ловушка.       — Ты сегодня мало ела, — мягко заметил он. Это не был упрек. Это была констатация факта.       — Тебе нужно восстанавливать силы. Завтра мы можем поехать к маяку, если захочешь. Это совсем рядом.       Слово "маяк" отозвалось во мне внезапной, острой вспышкой радости. Мой разум, изголодавшийся по новым впечатлениям, по движению, по любому цвету, кроме белых стен виллы, ухватился за это предложение как за спасательный круг.       Маяк. Это означало выйти за ворота. Увидеть дорогу. Увидеть небо, которое не ограничено периметром забора. Это означало сменить декорации моей бесконечной, однообразной тюрьмы.       — Поехать? — я невольно приподнялась в кресле, и плед соскользнул с моих плеч.       — Правда?       Я ненавидела себя за этот восторженное придыхание в голосе. Я — детектив, полицейский со стажем должна была искать в этом предложении возможность побега, просчитывать пути отхода, анализировать риски. Но вместо этого я чувствовала себя ребенком, которому пообещали поход в парк аттракционов. За три месяца изоляции Джонатан сумел превратить возможность просто подышать воздухом за пределами дома в высшую награду.       — Если ты этого хочешь, — он чуть заметно улыбнулся, видя мою реакцию.       — Там очень красиво. Край земли. Римляне верили, что там солнце уходит под воду с шипением.       Я кивнула, моё сердце предательски частило. Его хищные черты смягчились, глубокие чёрные глаза смотрели на меня с какой-то пугающей нежностью. Ловушка захлопнулась окончательно: я начала ценить его "милость", радовалась прогулке, которую мне даровал мой похититель.       — Я хочу, — прошептала я, чувствуя, как по телу разливается предвкушение.       — Спасибо, Джонатан.       В эту секунду я хотела забыть, что маяк — это всего лишь еще одна точка на его карте контроля. Что он везет меня туда не ради моей свободы, а ради того, чтобы показать: даже на краю земли я всё равно буду принадлежать ему. Мой разум впитывал эту информацию, как наркотик. Я была рада. И это было самым страшным моим поражением.       Сознание, измотанное неопределённостью и постоянным ожиданием насилия, которого не последовало, начало сдаваться. Если Джонатан заботится обо мне, значит, он не враг? Если он единственный, кто остался рядом, значит, он — мой защитник?       Я чувствовала, как внутри меня что-то надламывается. Я знала, что это неправильно, что это болезнь, искажение, поломка. Но когда он протянул руку и накрыл мою ладонь своей, я не отстранилась. Я закрыла глаза, слушая шум прибоя, и на секунду — всего на одну страшную секунду — мне показалось, что я наконец-то дома.       Мир за пределами виллы не существовал. Никакой связи с внешним миром — никаких кабельных сетей или антенн. Только телевизор и стопки DVD-дисков в глянцевых обложках. Голливудские ленты, бесконечные записи National Geographic о жизни львов в саванне или миграции китов. Никаких новостных каналов. Никаких прямых эфиров. Джонатан сказал, что любая связь — это цифровой след, по которому нас может вычислить синдикат.       ​У меня были книги. Много книг. Джонатан привозил их целыми коробками — классика, тяжелые фолианты по психологии, даже детективы, которые теперь казались мне наивными сказками. Я читала часами, пытаясь заглушить тишину, которая звенела в ушах, иногда переходя в физическую боль.       Первые две недели я не знала, где мы. Мир за пределами стен был лишь шумом ветра и криками чаек. А потом я услышала голос за окном. Это был садовник — смуглый старик в выцветшей шляпе, который по утрам подстригал оливы внизу, у самого обрыва. Его присутствие здесь показалось мне странным, нелогичным но Джонатан, увидев мой удивлённый взгляд, объяснил: "Дом не должен выглядеть необитаемым, Минни. Это как раз может вызвать подозрения".        Садовник никогда не смотрел в окна и никогда не пытался заговорить со мной. Он был просто частью пейзажа, деталью этой золотой клетки. Но его говор… он выдал наше местоположение. Это был низкий, гортанный язык. Не ясный, певучий итальянский и не грубоватый испанский, который я так часто слышала в Бруклине. В его речи было слишком много вязких, шипящих звуков — мягкое "ш" и глубокое, вибрирующее "ж", которые превращали каждое слово в шелест прибоя.       — Мы в Португалии, да? — спросила я за ужином, когда Джонатан разливал вино. Мой голос прозвучал тускло, почти безжизненно.       Джонатан медленно отложил штопор. Он не разозлился. Напротив, он слегка улыбнулся, и в свете ламп его черные глаза блеснули одобрением, словно он радовался моей догадливости.       — Верно. Здесь самые чистые пляжи и самые неприступные скалы. Идеальное место, чтобы начать всё заначала. Здесь тебя никто не найдет. Ни враги... ни те, кто тянет тебя назад, в ту жизнь, которая чуть тебя не погубила. Тебе больше не нужно быть частью системы.       Он говорил о Дейве и моей работе в полиции так, будто они были болезнью, от которой он меня лечил.       У него была связь. Я знала это. Иногда, глубокой ночью, я слышала, как в его кабинете — единственной запертой комнате в доме — раздается едва уловимый электронный писк. Спутниковый телефон. Я представляла, как он лежит в стальном сейфе под его столом. Одно нажатие кнопки — и я могла бы подать сигнал. Один звонок... Хотя это иллюзия. Даже если бы мне удалось попасть в этот кабинет, на сейфе с телефоном точно стоит код. Вряд ли я успею его подобрать, пока Джонатан не заметит.       — О чем ты думаешь? — спросил тогда Джонатан, неслышно подойдя сзади. Он всегда чувствовал, когда я начинаю "уходить" в себя.       — О том, что в книгах финал часто понятен, — ответила я, не оборачиваясь.       — А здесь... здесь страницы бесконечны.       Он положил руки мне на плечи. Его хватка была надежной.       — Финал этого сюжета мы напишем сами, детка. Главное, что здесь нам никто не помешает.       Я смотрела на экран телевизора, где беззвучно плавали рыбы в океане. И внезапно поймала себя на мысли: я больше не хочу искать телефон. Я хочу, чтобы он просто еще раз сказал, что я в безопасности. Психика устала бороться. Она выбрала самый простой путь — верить своему единственному защитнику.       Первое время информационный голод был самым мучительным. Мои пальцы непроизвольно дергались, ища в карманах привычную тяжесть телефона. Как детектив, я привыкла к постоянному потоку данных, а здесь была лишь звенящая тишина Атлантики.       — Тебе нужно чем-то занять разум, Минни, — сказал Джонатан спустя две недели, видя мои метания.       Он принес мне обычный, но качественный блокнот в кожаном переплете и упаковку шариковых ручек. Никаких планшетов, никакой возможности выйти в интернет, подать сигнал.       Сначала это было отражение моей борьбы. На первых страницах я писала протоколы. Сухие, четкие, полицейские сводки того, что произошло: как я поняла, что Джонатан "крот", время моего похищения, описание квартиры в Бруклине, детали перелёта.Я фиксировала детали, чтобы не забыть, что я — детектив, что я — жертва преступления. Эти страницы были моим якорем.       Но дни сливались в недели. Март в Португалии дышал холодом и солью, и мой якорь начал дрейфовать. Сухие протоколы сменились описаниями природы. Я начала записывать, как меняется цвет океана перед штормом, как тени от оливковых деревьев ползут по белым стенам виллы, как пахнет разогретый камень после дождя. Я начала сочинять маленькие рассказы — о людях, которых видела когда-то в Нью-Йорке, придавая им новые черты. О случаях, которые мы с Дейвом видели за время работы в патрульной полиции. Мой мир сжался до кончика шариковой ручки.       Однажды вечером, когда я сидела у камина и выводила описание скал, Джонатан подошел сзади. Его шаги были неслышны на мягком ковре. Я почувствовала его присутствие раньше, чем услышала голос. Он не стал вырывать блокнот из рук — в этом доме у него и так была абсолютная власть, ему не нужно было применять силу. Он просто протянул руку и мягко коснулся края страницы.       — Можно посмотреть? — спросил он. Это была формальность, вежливый жест, за которым скрывалась стальная воля.       Я помедлила секунду, а затем отдала блокнот. Мои пальцы слегка дрожали. Он начал медленно перелистывать страницы, пропуская мои первые, "полицейские" записи, и останавливаясь на последних абзацах.       Я наблюдала за его лицом. Всполохи огня в камине подчеркивали его острые скулы. Я ожидала насмешки или холодного безразличия. Но на его лице промелькнуло искреннее удивление. Он чуть приподнял брови, вчитываясь в мои метафоры о "солёном ветре, который ворует мысли".       Затем он поднял взгляд на меня. В его глазах было странное, тёплое одобрение.       — Ты талант, детка, — произнёс он без тени иронии.       — У тебя свой стиль. Резкий, удивительно живой, это цепляет. Ничего общего с женскими романами.       Он вернул мне блокнот, и его пальцы на мгновение задержались на моих.       — Та жизнь была слишком тесной для тебя. Здесь, — он обвел рукой комнату, — ты наконец-то начинаешь говорить своим настоящим голосом.       Я прижала блокнот к себе. Мои щеки горели. Вместо того чтобы почувствовать унижение от того, что похититель читает мои мысли, я почувствовала… гордость. Мой мозг, изголодавшийся по признанию и теплу, впитал его похвалу как сухая земля — дождь.       — Спасибо, — прошептала я, опуская глаза.       Я снова взглянула на свои записи. Теперь они казались мне другими. Словно Джонатан своим одобрением легализовал мое пребывание здесь. В ту ночь перед сном я думала о том, как завтра опишу рассвет, чтобы Джонатан опять посмотрел на меня так, будто я — самое ценное, что он когда-либо находил.