Часть 34

                  От лица Джонатана              Я смотрел на Минни через панорамное окно, потягивая остывающий кофе. Она стояла в саду, у самой кромки террасы, где пышные заросли ярко-пурпурной бугенвиллеи каскадом спускались к каменному парапету.       В последние недели я учил её ухаживать за этими растениями. Я дал ей садовые ножницы — первый острый предмет, который она держала в руках с момента похищения. Это был мой тест на доверие и ещё один её шаг к покорности. Вместо того чтобы броситься на меня или попытаться спрятать ножницы, чтобы потом вскрыть замок, она сосредоточенно подрезала сухие стебли, бережно обходя острые шипы, скрытые под яркими цветами.       Я наблюдал за тем, как её тонкие пальцы уверенно держат секатор. Она действовала осторожно, почти медитативно. Бугенвиллея — коварное растение. Снаружи это каскад нежнейших, почти прозрачных лепестков, которые на португальском солнце кажутся светящимися изнутри. Но стоит потянуться к этой красоте слишком неосторожно, и ты узнаешь правду: под ярким покровом скрываются длинные, жесткие, как иглы, шипы. Я невольно улыбнулся, проводя в своём разуме параллель: Минни была точно такой же, как этот цветок. В Департаменте её видели как умную, исполнительную "отличницу" с мягким взглядом. Но я-то знал, что внутри этой хрупкой женщины спрятан стальной стержень. Чего только стоил их с Дейвом самовольный, безумный рейд по освобождению тех подростков. Я видел в ней те самые шипы, когда я пытался доставать её своими придирками в отчётности. Под её нежной внешностью всегда скрывалась первобытная сила, которую большинство мужчин просто не способны были рассмотреть за её красотой.       Собственно, за это я и выбрал Минни. Парадокс, правда? Я похитил её, лишил привычного образа жизни, и в то же время мне не нужна была послушная кукла. Мне нужна была женщина, способная выжить в моем мире, — та, кто умеет защищаться, но признает во мне равного.       И наблюдая сейчас за Минни я видел — она больше не боролась с растением — она приняла его природу. Надеюсь, постепенно она также примет и меня.       Ветер с океана трепал её волосы, выбивая каштановые пряди из небрежного узла. На её лице впервые за эти три месяца не было той застывшего, напряжённого выражения. Минни на мгновение отложила ножницы на парапет, выпрямилась и подставила лицо мягкому мартовскому солнцу. Я увидел, как её плечи расслабились, как исчезла эта вечная готовность к прыжку или удару.       Моя тактика "нежного плена" приносила результаты. По моему опыту я знал — эффективнее управлять волей другого человека именно посредством тишины. Если ты сломаешь кости, человек будет тебя ненавидеть. Если ты создашь вакуум и станешь в нём единственным источником тепла, безопасности и признания — с большой вероятностью человек начнет тебя боготворить. Это называется "сенсорная депривация с последующим вознаграждением". Я убрал шум Нью-Йорка, работу, присутствие Дейва. Убрал её привычные опоры и заменил их собой.       ​ Я умею ждать. Моя природа — это скрытое наблюдение и расчёт. Я видел, как её разум медленно сдается, как детектив внутри неё засыпает, уступая место женщине, которая просто хочет чувствовать себя в безопасности. Она начала привыкать к моим рукам, к моему голосу, к моей правде.       Поездка к маяку на мысе Сан-Висенте стала ещё одним важным шагом. Там, на краю Европы, где скалы отвесно уходят в бушующий океан, Минни выглядела ещё более маленькой и хрупкой. Она радовалась этой прогулке с той почти болезненной искренностью, которая бывает только у тех, кто долго был лишен света. Она смеялась, когда ветер мешал ей говорить, и — что важнее всего — она сама потянулась ко мне, брала меня за руку, когда мы шли по каменистой тропе. Она больше не искала путей отхода. Она искала моей близости, пусть ещё и неосознанно.       Тем ​вечером, когда мы вернулись с маяка, и камин снова наполнил гостиную сухим жаром, атмосфера стала густой, почти интимной. Минни сидела напротив, её пальцы, как обычно, были испачканы — она писала в своем блокноте. Внезапно она отложила ручку и подняла глаза, посмотрев прямо на меня. Её взгляд, направленный на меня, стал иным. В нем больше не было чистой ненависти, а отражалось мучительное любопытство.       — Джонатан, скажи… — её голос был тихим, но отчетливым в этой звенящей тишине. Она смотрела прямо на меня, в самую душу, или что там у меня осталось вместо неё. В этом взгляде не было мольбы. В нем была первобытная, обнаженная честность. ​И клянусь, мне стоило больших усилий, чтобы не выдать то волнение, которое вызвал этот взгляд.        — В Нью-Йорке… когда ты понял, что я всё знаю про тебя. Почему ты не убил меня?       Я медленно поставил бокал на стол, наслаждаясь моментом. Моя дикая энергия, моё желание к ней сейчас заполняла всё пространство между нами.       — Потому что люблю тебя, — ответил я просто.       Я видел, как расширились её зрачки. В её глазах застыло недоверие, граничащее с шоком. Она искала в моем лице признаки издевки, ждала, что я рассмеюсь или ударю её этой правдой. Но я был серьёзен. Моя любовь была такой же хищной и собственнической, как и я сам, непонятной, неправильной с точки зрения обычного человека. Но я действительно любил Минни.       — Любишь? — медленно произнесла она, и я заметил, как дрогнула её рука.       — Но если бы… если бы на моем месте был кто-то другой? Кто-то из департамента, кто узнал бы, что ты крот? Ты бы убил его?       Я слегка наклонил голову, позволяя тени от камина лечь на мои скулы, делая лицо еще более резким, почти демоническим. Я не собирался ей лгать. Ложь — это для слабых.       — Ну, скорее всего, — произнес я будничным, почти скучающим тоном.       Она едва заметно вздрогнула. Но, к моему глубокому удовлетворению, она не подалась назад, не отстранилась, просто, продолжала смотреть на меня, переваривая этот ужасающий факт: она — единственное исключение в мире, где для всех остальных я — хладнокровный палач.       А на днях мы играли в теннис. И Минни держалась так, словно это была не игра, а допрос с пристрастием. Она не просто отбивала мячи — она атаковала. В каждом её ударе, в каждом резком выдохе я чувствовал всю ту ярость и энергию, которую она подавляла внутри дома.       На корте она преображалась. Я видел, с какой неистовым азартом она бьёт по мячу, как горят её глаза при каждом удачном сете. Минни не просто играла — она пыталась меня уничтожить, стремилась победить меня хотя бы здесь, в этой игре, на этом небольшом клочке грунта, раз уж не смогла победить в той большой игре, что осталась в Нью-Йорке.       И, чёрт возьми, мне это нравилось. Меня возбуждало её сопротивление. Её азарт подпитывал мою собственную одержимость. Я видел в ней ту самую искру, которую не смогли погасить ни изоляция, ни мои манипуляции. Она была бойцом.       — Ты слишком сильно хочешь моей крови, малышка, — заметил я, когда мы сменили стороны.       — Это мешает тебе видеть мяч.       Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрела на меня сверху вниз — дерзко, почти вызывающе.       — Я просто хочу увидеть, как ты проигрываешь, Хейс. Хотя бы раз.       Я усмехнулся. Она назвала меня по фамилии, как тогда, в Департаменте. Как трогательно.       Я намеренно не поддавался. Я хотел видеть её истинную силу. И, честно говоря, она меня поразила. Она была достаточно сильным противником: быстрая, техничная, способная на коварные укороченные удары. Она заставляла меня уставать, и это вызывало у меня почти профессиональное уважение.       — Хороший удар! — крикнул я, когда мяч пролетел в дюйме от линии.       Она не ответила. Её каштановые волосы растрепались, щеки горели, а в глазах горел тот самый азарт, который я когда-то полюбил в Нью-Йорке. Минни была живой. Настоящей. Но в последнем сете её азарт взял верх над осторожностью. Она рванулась за безнадежным мячом, её кроссовка скользнула по грунту, она не упала, но мгновенно выронила ракетку, схватившись за плечо.       Вечером, когда Минни сидела у камина, я видел, как она пытается не морщиться, как неестественно прямо держит спину, стараясь не тревожить поврежденную мышцу. Она помазала растяжение мазью, но боль ещё оставалась.       — Позволь мне, — сказал я, подходя сзади.       Я ощутил, как она напряглась и почувствовал её запах: соль, солнце и тот тонкий, цитрусовый аромат, который я начал узнавать среди тысяч других. Её кожа была теплой, сохранившей запах солнца и моря. Для меня это касание было сродни удару тока, который я обязан был игнорировать. Столько месяцев я держал дистанцию, приручая её разум, и теперь, коснувшись её тела, я почувствовал, как мой собственный контроль дает трещину.       — Ты слишком увлеклась, Минни и потянула мышцу, — мой голос звучал ровно, хотя пальцы едва заметно дрожали, когда я коснулся её шеи.       — Я почти взяла тот гейм, — упрямо произнесла она, и в её голосе всё еще слышалось эхо того азарта.       — Взяла бы, — подтвердил я.       — Если бы не забыла, что я знаю твою стратегию на три хода вперед.       Я быстро скользнул пальцами к её ключице. Она хотела что-то возразить, но я мягко надавил на основание шеи.       — В Фаллудже нас учили не только убивать. Когда рядом нет госпиталя, ты учишься слушать тело. Один китаец из Иностранного легиона показал мне точки, которые отключают боль быстрее любого морфия.       ​Я нашел нужный узел под ключицей. Мне стоило усилий не отвлекаться на шелковистость её кожи, на то, как пульсирует её вена под моими пальцами. Я нажал — сильно, точно, почти безжалостно. Она вскрикнула, её тело натянулось как струна, а затем… затем она резко обмякла. Я почувствовал, как напряжение уходит из её мышц, как она непроизвольно откидывает голову на спинку кресла, открывая шею.       — Как ты это сделал? — прошептала она, оборачиваясь ко мне. В её глазах больше не было азарта игры — в них читалось чистое, обнаженное изумление.       — Я просто знаю, где находятся твои центры управления, детка, — ответил я, и мой голос стал на октаву ниже.       — Я знаю, как сделать так, чтобы тебе было хорошо. И я знаю, как сделать, чтобы ты забыла обо всём остальном.       Она сглотнула, не в силах что-то ответить. Я чувствовал, как её волнение медленно, как патока, заполняет пространство между нами. Мы больше не были врагами на корте. Мы были хищником и его единственной слабостью.