Часть 37

            От лица Мэри-Эллен 17 апреля       Неделю назад Джонатан зашёл в мою комнату и положил на стол стопку блокнотов. Пять штук. Разного формата, от огромных альбомов в кожаных переплётах до совсем крошечных, которые помещаются в ладонь. Очень вовремя, ведь у меня оставалось всего два чистых листа. Я старалась писать мелко, экономить место, но мои "герои" требовали пространства.       — Пиши, Минни, — сказал он, и в его голосе проскользнула эта мягкая, почти заботливая гордость.       — У тебя редкий дар оживлять слова.       Меня обдало холодом. Какая извращенная, детальная опека... Он знает, когда я ставлю последнюю точку в главе, раньше, чем я сама это осознаю.       ​— Спасибо, Джонатан, — ответила я, стараясь, чтобы пальцы не дрогнули, когда я коснулась гладкой кожи верхнего альбома.       — Ты очень... внимателен.       ​— Я внимателен ко всему, что касается тебя, — он на мгновение задержал взгляд на моих руках, и я почти физически почувствовала, как он сканирует мое состояние.       — Выбирай любой блокнот. Или используй все сразу. Для каждой идеи — свой дом.       "Для каждой идеи — свой дом", — эхом отозвалось у меня в голове.       ​Когда он вышел, я потянулась к самому маленькому блокноту, в чёрном коленкоре. Тот, что помещался в ладонь. Очень кстати. Большие блокноты станут моей официальной витриной — там я буду расписывать драмы и страсти для его глаз. А этот "малыш"... этот станет моим тайным "Архивом".       Джонатан одобряет моё увлечение писательством. Ему нравится, что я сублимирую свой страх и ярость в текст. Это его победа: он лишил меня связи с миром, отобрал телефон, у меня нет доступа к компьютеру, ноутбуку, нет возможности крикнуть "помогите". И взамен он дал бумагу. Словно сказал: "Кричи здесь. На этих страницах тебя услышу только я".       И я пишу, мне это нравится. Я провожу по пять-шесть часов в день, исписывая страницу за страницей. ​Для Джонатана, наверное, это признак моей капитуляции. Он думает, что я контейнирую свои эмоции в вымышленные сюжеты, что я "успокоилась", погрузившись в миры своих героев. И отчасти это правда — понимание того, что я могу придумывать реальность на бумаге действительно притупляет боль. Это мой транквилизатор. Внешне я — послушная Минни, которая творит, пьёт предложенный кофе и не задаёт лишних вопросов.       Но Джонатан не знает, что я придумала свой тайный "Архив" — самый маленький блокнот в чёрном коленкоровом переплете, мой крошечный сообщник будущего побега. Я прячу его в шкафу, в самой глубине, между слоями одежды, которую Джонатан мне купил. Я знаю, что это иллюзия безопасности. На этой вилле нет мест, которые он не мог бы открыть.       Я положила блокнот под углом ровно в пятнадцать градусов относительно края полки. На обложку я едва заметно приклеила крошечную ворсинку от ковра. Если кто-то — он — возьмёт его в руки, я замечу изменение положения вещей на долю миллиметра. Мой контроль над пространством — это всё, что у меня осталось.       Мой "Архив" выглядит как сборник смешных стихов. Никаких цифр, никаких дат. Цифры — это улика. Джонатан вычислит их за секунду. Я пишу что-то наподобие лимериков. Нескладные, забавные, почти детские. Если Джонатан откроет "Архив", я скажу, что пыталась найти ритм для новой истории но у меня нет таланта к рифме, проза даётся мне намного легче. А попытки составлять стихи я записываю в этом блокноте.       Смешные, нескладные стишки — это последнее, чего он от меня ждёт Это идеальная маскировка: "глупая" форма скрывает настоящее содержание. Если он найдет блокнот, то увидит лишь неудачные попытки в поэзию.       ​Запись в "Архиве" (шифровка):       ​"Один рыжий кот на заборе сидел,       В шестом часу вечера в небо глядел.       Три длинных минуты он чистил свой хвост,       И прыгнул на юг, на заброшенный мост." ​(Расшифровка в голове для меня: 18:00 — смена охраны. 3 минуты — время отсутствия часового. Возможное направление побега — юг, через слепое пятно).       А на днях я в очередной раз долго смотрела на ландшафт за пределами виллы из окна своей комнаты на втором этаже. Справа — бесконечная синева Атлантики, бьющаяся о скалы. Слева — выжженные, пыльные холмы. Ни одного жилого дома в радиусе нескольких миль. Только колючий кустарник и камни. Если я каким-то чудом выберусь за ворота, мне не к кому будет постучаться за помощью. Мой единственный шанс — машина.       "На севере — рыжих холмов череда,       На юге — соленая злая вода.       Ни дома, ни дыма, ни чьих-то             следов,       Лишь ветер поет среди голых кустов.       Застряла в камнях золотая звезда."       Я перечитала свежезаписанный лимерик и криво усмехнулась.       — На севере — холмы, на юге — вода... — прошептала я, сверяясь с горизонтом за окном.       ​Всё верно. Океан на юге, а за спиной — выжженная пустошь. Если бежать на север, я просто затеряюсь в этих бесконечных рыжих складках ландшафта, это если меня не догонят в первые минуты бегства. Если на юг — что ж, можно попробовать плыть. Интересно, сколько я продержусь, перед тем как утонуть. География моего побега так же безнадежна, как и мои стихи.       Я провела кончиками пальцев по черному переплету "Архива".       — Отличный стих, Минни. Ты просто чёртов гений.       ​В этой иронии было больше яда, чем в гнезде змеи. Я похвалила себя не за рифму — она была дурацкой, — а за то, что мой мозг всё еще способен навигационно ориентироваться в пространстве и строить варианты побега, даже когда Джонатан пытается превратить его в кисель полной изоляцией меня от внешнего мира и своей "заботой"       Вчера я снова сидела у окна, глядя, как солнечные блики пляшут на кованых завитках ворот. Там, в центре, тускло поблескивала панель кодового замка. Мой личный цербер.       "Интересно", — подумала я, крутя в пальцах ручку. — "А что, если бы мне удалось подсмотреть код? Ну, чисто гипотетически?"       Я представила, как записываю его. Цифрами? Ха. Джонатан находит блокнот, видит комбинацию и... что? Вежливо спрашивает, не забыла ли я обновить прошивку замка? Нет, мне нужен шифр. Стихи. Мои потрясающие, "гениальные" стихи. Предположим, если цифры кода 4092.., как бы я зашифровала их? Я быстро набросала на полях:       "Четыре сороки летели на юг,       Ноль шансов, что замкнётся тот круг..."       Я перечитала это и вдруг начала смеяться. Звук собственного смеха напугал меня. Он был резким, сухим и каким-то чужим, словно треснула пересохшая земля. Я откинулась на спинку плетёного кресла и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как смех переходит в мелкую дрожь.       — Господи, Минни, какая же ты глупая! — прошептала я в пустоту комнаты.       — Детектив года. Мастер конспирации. Неужели ты серьёзно думаешь, что у тебя что-то получится?       Я убрала руки от лица и опять уставилась на свои "лимерики".       "Девять мышей в подвале живут,       Две кошки их верно и преданно ждут..." ​      Я смотрела на последнюю строчку. Две кошки. Цифра "два". Мой мозг, этот неугомонный механизм, даже в момент истерики пытался завершить комбинацию. ​      — Две кошки, — повторила я шёпотом, и новый приступ сухого смеха сдавил горло.       — Браво, Минни! Гениальная шифровка. Джонатан наверняка решит, что это элегия о домашних животных, а не код, который я никогда не узнаю.       ​Я сделала движение назад, раскачивая кресло, чувствуя, как его плетение впивается в спину. ​      — Очнись, дура! — прошипела я сама себе сквозь зубы.       — Какая разница, "две кошки" там или "десять слонов"? Ты сидишь в золотой клетке на краю земли. Ты планируешь побег в блокноте, который он подарил тебе, чтобы ты не скучала! Это же сюрреализм в чистом виде. Ты правда веришь, что выкрадешь ключи, введешь эти "две кошки" на панели и Джонатан просто помашет тебе вслед апельсиновой веткой?       Я резко выпрямилась, вытирая выступившие от смеха (или всё-таки слёз?) капли в углах глаз.       Зачем я это делаю? Кого я обманываю? Даже если я выучу все коды мира, и пересчитаю все травинки до забора — как я отсюда выберусь? Пешком по холмам в пижаме от кутюр? Мои мысли сделали очередной круг и опять вернулись к автомобилю, как единственному шансу. Я представила, как спускаюсь вниз, подхожу к Джонатану, который в этот момент наверняка вдыхает аромат своей "Инсомнии" на терассе, и говорю: "Слушай, я тут подумала... Не разрешишь ли мне прокатиться одной вечером? Навеяло музой, хочу подышать свежим воздухом, поискать рифму к слову "безнадежность".       И он такой: "Да, конечно, Минни! Как я сам не догадался? Вот ключи, вот полная страховка, и не забудь заправиться на выезде. Хорошей прогулки, дорогая!"       Я снова нервно хмыкнула. Сарказм был моим единственным обезболивающим, но сейчас он отдавал привкусом крови на губах. Я знала: Джонатан никогда не даст мне ключи. Он даст мне всё — апельсины, шелковое белье, пять блокнотов для творчества, прогулку к маяку — но не свободу.       Я сжала чёрный блокнот так сильно, что коленкор переплёта скрипнул.       — И всё равно я буду это делать, — зло прошептала я.       — Буду писать эти дебильные стихи. Буду считать шаги от тенисного корта до забора. Потому что если я перестану планировать невозможный побег, я просто признаю, что эта вилла — моя могила. А я ещё не готова к похоронам.       Кстати да, нужно сказать, теннисный корт — это идеальная точка обзора. Пока я бегаю за мячом, который часто специально пропускаю, я считаю. Расстояние от сетки до забора — сорок два фута. Охрана меняется строго по часам, но вчера в 18:10 один из них отошёл за угол, чтобы ответить на личный звонок. Его не было три минуты. Триста секунд. В моём положении целая вечность.Я фиксирую это. Я фиксирую всё: сколько раз пролетает вертолёт над побережьем, как часто садовник Мануэль проверяет систему полива. Мой мозг работает как старый добрый бортовой самописец. Это помогает не сойти с ума.       А недавно за ужином я поймала себя на том, что слежу за руками Джонатана У него удивительно тонкие, изящные пальцы. Пальцы хирурга или пианиста. Когда он держал нож, разрезая апельсин, я почувствовала странный, удушливый спазм внизу живота.       "Я хочу, чтобы он коснулся моей шеи".       Эта мысль выскочила из подсознания, как пуля из засады. Я не боюсь, что он меня задушит. Я боюсь того, что я желаю этого прикосновения, хочу секса с ним. И нет, я не настолько наивна, чтобы считать это тактикой. Я не рассчитываю "расслабить" Джонатана или привязать к себе близостью. Он не из тех, кто теряет голову от обладания. Напротив — после этого он присвоит меня окончательно, запечатает в этой вязкой смоле, из которой нет выхода.       Я хочу его просто потому, что он начинает мне нравиться. Как мужчина. Нравится его хищный интеллект, пугающая уверенность, способность заполнять собой каждую молекулу воздуха в комнате... И это не похоже на защитный механизм психики при стокгольмском синдроме. Это мерзко. Это предательство всего, во что я верила.       Дэйв... Мой добрый, родной Дэйв. Я люблю его той любовью, которая спасает. Но Джонатан — это желание, тёмное и парализующее, которое топит. Если я соглашусь — по-настоящему, по своей воле — я никогда не смогу вернуться к Дэйву. Я не смогу смотреть ему в глаза, зная, что в объятиях монстра я чувствовала себя живой.       Я слышу шаги Джонатана. Вторая ступенька сверху всегда едва заметно скрипит — он знает об этом и обычно обходит её, но сегодня он наступил на неё специально. Он даёт мне знать, что идёт.       Я быстро захлопнула блокнот, подошла на носочках к шкафу и спрятала блокнот в глубине полки под сложенной одеждой. Пальцы дрожат.       — Минни? — его голос за дверью звучит мягко.       — Ты закончила главу? Хочешь прогуляться? Океан сегодня сегодня удивительно спокоен.       Я глубоко вздохнула, натягивая маску спокойной обречённости.       — Да, я готова. Иду, Джонатан.       Иду, чтобы попытаться разрушить твой тщательно выверенный план моего присвоения. Или окончательно позволить тебе разрушить меня.       — Раз... два... три... поехали, — выдохнула я, направляясь к двери.