Часть 39

            От лица Мэри-Эллен       Я смотрела на серебристый футляр в своей ладони, и на мгновение мир вокруг — мягкий свет лампы, аромат дорогого мыла, тишина виллы — показался мне... правильным. Уютным. Джонатан обладал этим пугающим талантом: он умел превращать неволю в кокон. Он не ломал кости, он медленно, капля за каплей, вводил в вены сладкий паралич своего присутствия.       "Зачем ты это делаешь, Минни?" — вкрадчивый голос в моей голове звучал пугающе похоже на его. — "Это же рискованно и, скорее всего, бессмысленно. У тебя не получится. К чему этот пафос — сражаться, доказывать свою верность Дэйву через океан? Ты во власти человека, который мог бы убить тебя, изнасиловать или отдать на растерзание своим подельникам. А он... бережёт тебя, даёт роскошь, безопасность, самого себя. Скажи "спасибо" и просто живи. Не испытывай судьбу, не вызывай его злость".       Я почувствовала, как по телу прошла теплая, липкая волна. На мгновение я захотела просто закрыть глаза и позволить этому туману поглотить меня. Мне нравилось, как Джонатан смотрит на меня, нравилось, как пахнет его кожа. ​Джонатан был чертовски красив той опасной, хищной красотой, которая не оставляет шансов на равнодушие. В его чертах проскальзывало что-то и от внешности античного бога и одновременно в нём присутствовала грация зверя — безупречная симметрия, за которой скрывалась готовность к прыжку. Если бы я встретила его при других условиях, где он не был бы моим тюремщиком, а я — его добычей... Моё тело, предательски откликаясь на его близость, шептало: "Сдайся. Это легче. И приятнее".       ​Если бы не присутствие в моей жизни Дэйва — его уютного тепла, его привычек и той нормальности, которую он собой воплощал... И если бы Джонатан тогда, в Департаменте, изначально попробовал подойти ко мне не как заведомо победитель, не как хозяин жизни, имеющий право на моё присутствие, — всё могло сложиться иначе. Будь он проще, честнее...       Но он выбрал превосходство, выбрал сломать дверь вместо того, чтобы в неё постучать. И эта его самоуверенность, убеждённость в том, что всё в мире — лишь товар, включая меня... Нет, это не превращало его в урода, Джонатан был слишком масштабен для таких простых определений. Видимо, его натура требовала именно такого — управления процессами, жизнями, рисками. Ему было мало просто "быть" ему нужно было владеть миром, который он сам себе построил. И то, что его до сих пор не нашли, и его виллу обходили стороной все службы, лишь подтверждало: он — важная часть чьей-то большой игры. Крот, которого прикрывают сверху, потому что он слишком эффективен, чтобы его терять.       Его путь был честным по отношению к его собственной хищной сути, но абсолютно преступным по отношению к моей. Его мощь, интеллект, храбрость — всё это было настоящим и не могло не привлекать. И именно это пугало больше всего.​Его магнетизм не был чем-то, что можно было просто игнорировать; он обволакивал меня, как густой, тяжелый туман, проникая в поры, меняя ритм моего собственного дыхания.       "Он перестраивает мои нейронные связи, заменяет воздух своим присутствием" ​      Я видела, как он улыбается — едва заметно, одними уголками губ, — и понимала, что он чувствует этот мой невольный отклик. Он упивался этой властью, этим безмолвным электричеством, которое вибрировало между нами. И в этом была его главная победа: он заставлял меня желать того, кого я должна была презирать.       "Стокгольмский синдром пахнет дорогим парфюмом и апельсинами", — подумала я, чувствуя, как это притяжение пытается затянуть меня в свою мягкую, бесшумную воронку. Туда, где нет ответственности и выбора, а есть только его голос и его правила.       "Еще немного, и я поверю, что это и есть жизнь. Что это и есть любовь".       Я сжала кольцо на пальце — простое серебряное колечко, почти лишенное украшений, если не считать крошечного, едва заметного камушка, утопленного в металле. Оно было удивительно удобным, словно сливалось с рукой: если придётся нажимать на курок, оно не помешает хвату. Дэйв подарил его мне просто так — пришел вечером, достал из кармана куртки и сказал: "Увидел и подумал о тебе. Оно тебе подходит".       В этой его манере дарить, заботиться, оберегать без всякого специального повода было столько настоящей, спокойной любви, что я каждый раз безоружно улыбалась в ответ.        Джонатан, к счастью, не придал этому колечку значения, решив, наверное, что это просто часть моего привычного образа.       Дэйв обладал удивительной способностью — делать мир вокруг себя прочным. С ним всё было просто и надёжно: запах свежего кофе по утрам, его привычка ворчать на недостоверности в фильмах, его неспешная, уверенная манера говорить. В нём не было этой хищности, игры, вечного напряжения на грани фола. Дэйв не пытался меня "завоевать" или "присвоить", он просто был рядом, создавая пространство, где мне было спокойно Это было мое противоядие. Чистое. Настоящее. Без примеси золотых клеток. ​      — Это наркоз, — прошептала я в пустоту комнаты, думая про это ядовитое, томное влечение к своему тюремщику, и мой собственный голос прозвучал сухо и отрезвляюще.       — Наркоз перед ампутацией личности.       ​Я резко встряхнула головой, словно пытаясь физически выбросить из мыслей этот вязкий уют. Оцепенение спало, оставив после себя холодную, почти болезненную ясность. Я анализировала себя так же беспристрастно, как анализировала подозреваемых на допросах.Моё влечение к Джонатану, мой отклик на его заботу — всё это было лишь побочным эффектом изоляции, химией выживания. Во всяком случае я хотела верить, хотела убедить себя, что это так.        Морок рассеялся. Каждое мое действие сейчас — даже если оно заведомо проигрышное — это попытка остаться человеком. Лучше вызвать на себя гнев Джонатана, чем утонуть в его "милости".       — Ты не подсадишь меня на этот кайф, — прошептала я своему отражению в зеркале. Я адресовала эти слова Джонатану, но на самом деле — той части себя, которая предательски хотела остаться в этом тепле.

***

      Поездка на маяк не принесла желаемого результата — по крайней мере, того, на что я рассчитывала изначально. Джонатан не отходил ни на шаг. Куда бы я ни повернулась, его тень буквально сливалась с моей. Он постоянно стоял за плечом, словно живое воплощение этой скалы: несокрушимый, наблюдательный, чувствующий каждое моё колебание.Но, как ни странно, я вернулась на виллу без тени разочарования. Напротив, в моей голове воцарилась абсолютная, звенящая ясность.       Футляр, спрятанный в глубоком кармане платья, казалось, жег кожу.Теперь я была одержима идеей. Этот серебристый цилиндр стал моим вторым сердцем: днем он лежал в кармане, ночью — под подушкой, я ощущала его холод даже сквозь сон       ​"Семь минут до поворота. Двенадцать до развилки. Примерно тридцать или сорок миль пустоты", — эти цифры стали моей молитвой. Я заучивала их, закрывая глаза, представляя каждый изгиб дороги, которую видела из окна машины.       ​Единственным шансом пробить этот купол было найти способо сделать Джонатана моим курьером. Я должна быть в его машине без его ведома.       ​План "Мираж" (как я мысленно назвала свою схему побега) созревал медленно. Чтобы спрятаться в гараже, я должна была заставить охрану поверить, что я уже снаружи.       —Камеры... — шептала я, глядя в окно на черные зрачки объективов, сканирующих периметр.       ​У них был ритм. Каждые сорок секунд объектив плавно поворачивался, оставляя слепое пятно за раскидистой магнолией у забора.Если я брошу "куклу" из одежды именно в этот момент, датчики движения сработают, но картинка будет смазанной. Охрана увидит лишь мелькнувшую тень в моей одежде. ​      "Три минуты. У меня будет ровно три минуты, пока они не поймут, что за забором лишь тряпье. Три минуты, чтобы проскользнуть в гараж и забиться или в багажник "Рендж Ровера" или на заднее сидение. ​От идеи с багажником скорее всего придётся отказаться. Я вспомнила те коробки, которые Джонатан загрузил перед поездкой на маяк — если он их не уберёт до дня Х, места там практически не будет. Значит, заднее сиденье. Это было крайне рисковано, безумно, но иного пути не существовало. Я рассчитывала на то, что в суматохе он не станет проверять салон — он будет уверен, что я уже за стеной виллы. ​      Я знала: как только обнаружится мой "побег", раздастся звук сигнализации, Джонатан не сразу сядет в автомобиль. Его деятельная натура заставит его задержаться хотя бы на тридцать секунд, чтобы раздать распоряжения, скоординировать группы перехвата и рявкнуть на Смита. Если же ничего не получится, я затаюсь в гараже. В самом темном углу, за штабелем запасных покрышек. Буду ждать, пока они уедут, пока суета утихнет, а потом попробую перелезть через ограду в другом секторе. Я не знала, сработает ли мой план. Шансы были ничтожны. Но я должна была действовать сейчас, пока эта ледяная решимость, рожденная прикосновением к серебряному кольцу, не исчезла.       ​Вечером, когда Джонатан зашел пожелать мне спокойной ночи, я применила свое главное оружие — покорность. Я улыбнулась ему — мягко, почти нежно, позволяя ему сесть на край моей постели.       —Ты сегодня удивительно спокойна, Минни, — произнёс он, и его голос звучал ниже обычного, в нем слышалось одобрение хищника, чей трофей перестал биться в сетях. ​      Он протянул руку и поправил мой плед. Его пальцы мимолетно, почти случайно скользнули по моему плечу, и я заставила замереть, не вздрогнуть, не отстраниться. Напротив, я чуть склонила голову, подставляясь под это касание, как прирученное животное.       ​— Твои герои нашли выход? — спросил он, протягивая руку и медленно, почти благоговейно, касаясь моих волос. Его длинные, тонкие пальцы запутались в прядях, пропуская их сквозь себя, словно пробуя на ощупь шелк. Я чувствовала тепло его кожи совсем рядом, и это было невыносимо — этот магнетизм, который он транслировал каждым движением.       —Почти, — ответила я, глядя в его проницательные глаза, в которых сейчас плескалось опасное удовлетворение.       — Осталась последняя глава. Самая захватывающая.       —Жду её с нетерпением, — он наклонился, и аромат его парфюма — цитрус, кожа и что-то древесное— на мгновение заполнил мои лёгкие.       Джонатан поцеловал меня в лоб. Это был жест собственника, клеймящего свою территорию. ​