Часть 40

            От лица Мэри-Эллен       В моей комнате не было нагромождения мебели, лишь лаконичная роскошь, которая выдавала в Джонатане опытного ценителя. Кровать была спрятана в глубокой, уютной нише — настоящем алькове, а напротив, в такой же архитектурной нише, в противоположном конце комнаты располагалась встроенная гардеробная. Это не был шкаф в обычном понимании — скорее, глубокая архитектурная ниша, превращенная в мини-комнату для одежды. Массивные зеркальные панели от пола до потолка скрывали за собой целое пространство с рядами полок и вешалок. Она была достаточно глубокой, чтобы я могла зайти внутрь и скрыться за дверями.       Оглядывая этот интерьер, я не могла отделаться от мысли: Джонатан слишком хорошо понимал, что нужно женщине. Каждая линия, каждый мягкий изгиб мебели шептали о том, что до меня здесь наверняка были другие "экспонаты". Наверное, более сговорчивые. Он обставил эту клетку с таким знанием дела, будто годами оттачивал мастерство обольщения через комфорт.        Раньше эта избыточная забота вызывала у меня лишь глухое раздражение. Я — человек действия, привыкший к функциональному минимализму, а не к шелковым обоям. Меня нельзя было "купить" эргономичной нишей для сна, особенно учитывая обстоятельства, при которых происходило "развитие наших отношений".       Но теперь, планируя свой безумный побег, я была готова почти искренне поблагодарить его за эту иллюзию приватности. Джонатан соблюдал границы: он не входил без стука, а в моей комнате, кажется, не было камер — по крайней мере, мой наметанный глаз не нашел ни одного "стеклянного зрачка" в лепнине потолка. Но больше всего я была благодарна ему за этот шкаф и глубокую нишу. Именно они стали моим "слепы" пятном, моим операционным штабом. ​Именно здесь, в пахнущей кедровым деревом тишине, я две недели готовила свой побег.       Сначала я хотела сделать что-то наподобие ростовой куклы из своего длинного пальто, которое было на мне в день похищения. Когда мы прилетели сюда, в декабре, я была уверена, что Джонатан выбросил или уничтожил его, но к своему удивлению, однажды обнаружила пальто в шкафу. "Как мило", — подумала я тогда с горьким сарказмом.       Я хотела заполнить пальто вещами, придав ему форму человеческого тела, чтобы потом перебросить через забор. Но быстро отказалась от этой идеи. Выйти с такой "тушей" во двор незамеченной, пусть даже и ночью — невозможно. И дело было не в том, что мне запрещали покидать комнату —Джонатан, руководствуясь только ему понятным "благородством", позволял мне выходить в сад или к бассейну в любое время.       ​Но я понимала, что охрана считывала каждое моё движение. Если бы я вышла посидеть у воды с книгой — они бы и глазом не повели. Но если бы они увидели на женщину, которая тащит за собой бесформенное, набитое тряпьем чучело к забору... ​Смиту потребовалось бы меньше пяти секунд, чтобы понять: это не прогулка, это подготовка. Меня бы перехватили на полпути к стене, и на этом моя "приватность" закончилась бы навсегда. Мне нужен был бросок сверху, из слепой зоны, чтобы у них не было времени сопоставить факты до того, как "снаряд" коснется земли».        Но перебросить "куклу" через забор с балкона? Физически невыполнимо. Мне просто не хватило бы сил, чтобы придать такому объёмному грузу нужную инерцию. Он бы не долетел — просто рухнул бы под балкон бесполезным мешком, выдав меня в ту же секунду.       ​Чтобы обмануть датчики, мне не нужно было копировать свой рост; необходимо было что-то компактное, но тяжёлое. Маленький "снаряд" весом в несколько килограммов долетит туда, куда не долетит пальто, и создаст именно тот шум, который заставит стгнализцию сработать, охрана непременно броситься в сторону кустов, возникнет необходимая мне суматоха.       Поэтому пальто осталось висеть на плечиках. Вместо него я достала тяжелые кардиганы крупной вязки и кашемировые свитера — те самые, что мы привезли из декабрьского Лондона. Они идеально подходили: плотные, податливые, способные впитать в себя тяжесть.       ​Я начала собирать нечто иное. Это был плотный, тугой кокон размером чуть больше футбольного мяча. В его сердцевине лежали три тома по искусству из библиотеки Джонатана — увесистые, в кожаных переплетах. Я обмотала их слоями трикотажа, стягивая каждый ряд шелковыми платками. ​       — Ну что, Минни, неплохо выглядишь, — прошептала я в один из вечеров, критически осматривая готовую "куклу", вернее, её уменьшеный вариант, спрятанную в самом дальнем углу за длинными подолами вечерних платьев.       — Немного молчалива, но Джонатану, пожалуй, это даже понравится. Его идеальная версия меня.       Джонатан позволял мне гулять по территории виллы практически без ограничений. Он был абсолютно уверен в неприступности своей крепости. Охранники провожали меня взглядами, пока я бродила вдоль живых изгородей, подставляя лицо прохладному солнцу. Наверное, в их глазах я была лишь очередной "гостьей", красивой птицей, которая слишком привыкла к корму с золотого блюдца, чтобы пробовать на вкус свободу. Никто из них — и уж тем более сам Джонатан — не мог даже представить, что я всерьез решусь штурмовать этот периметр.       ​Но пока я гуляла, мой мозг работал в режиме тактического сканера, картографируя мою тюрьму. Я считала про себя, глядя в землю, чтобы со стороны это казалось меланхоличной прогулкой пленницы.Двенадцать шагов от основания моей террасы до густых зарослей олеандра.Десять шагов рывком, пригнувшись, от цветов до стеклянной двери кухни.Еще двадцать два шага по прямой через служебный коридор до тяжелой герметичной двери гаража.       Наступил май и прямо под моими окнами разрослись огромные кусты олеандра и каскады пурпурной бугенвиллии. Их ветки сплетались в плотную живую стену, которая доходила почти до уровня второго этажа.       Я знала: камеры на этом участке бьют вдоль стены, но из-за густой листвы у самой земли образуется "мёртвый коридор" шириной в пару метров. Если я смогу прыгнуть точно в центр этого зеленого месива, объективы увидят лишь колыхнувшиеся на ветру цветы. От этих зарослей до стеклянной двери кухни было не больше десяти шагов. Я не раз проверяла: эту дверь вечером прикрывали на простую защелку, а иногда и вовсе оставляли открытой, чтобы в дом заходил ночной прохладный воздух.       План был прост и абсолютно безумен: бросок "Миража", который должен был заставить сигнализацию сработать и пока вся охрана во главе со Смитом бежит проверять територию, я прыгаю с балкона и ныряю в темный зев кухни. Оттуда через служебный коридор — прямой путь в гараж. Это был расчет на эффект неожиданности, на те драгоценные сорок секунд хаоса, когда дисциплина охраны дает сбой.        Дальше... Дальше всё зависело от удачи, но я хотела верить, что судьба должна мне этот один-единственный шанс. Мой расчет строился на привычках, которые я выучила за эти месяцы лучше, чем устав академии.       Я знала: как только раздастся звук сигнализации, Джонатан, ведомый своим собственным "звериным чутьем", первым делом бросится в мою спальню спасать — или наказывать — свой самый драгоценный "экспонат". А Смит скорее всего поступит как идеальный начальник охраны. Он не кинется сразу в дом, а возглавит перехват у забора, координируя людей.       И была еще одна деталь, врезавшаяся в мою память. Смит всегда, за редким исключением, заводил машину для Босса (так он называл Джонатана) заранее. Это было негласное правило: автомобиль должен ждать хозяина, уже прогретый и готовый к рывку. В тот момент, когда в доме начнется хаос, Смит, скорее всего, отдаст команду дежурному или сам нажмет кнопку автозапуска, готовя машину.       Я представляла этот момент: низкий, едва уловимый гул мотора вибрировал, наполняя пространство гаража, центральный замок разблокирован. Задняя дверь — мой шанс. Пока они будут рассматривать мою "мумию" в кустах, пытаясь понять, что вообще происходит, я должна успеть проскользнуть на заднее сиденье и слиться с тенью на полу. Джонатан сам вывезет меня за ворота. Он будет так взбешен моим исчезновением, что не заметит лишнего шороха за своей спиной. Я стану призраком в его собственном автомобиле       Чем ближе был день побега, тем меньше я спала. Сон стал роскошью, которую я не могла себе позволить; вместо него пришла лихорадочная, сухая бодрость. По ночам я лежала, уставившись в потолок, и в сотый раз прокручивала в голове тайминг камер, представляя каждый свой шаг, каждый поворот головы Смита.       Именно в такие часы, когда тишина виллы становилась почти осязаемой, меня пробивал нервный, удушливый смех. Я закрывала рот ладонью, чтобы звук не вырвался за пределы комнаты, и воображала самое худшее,представляла, как Джонатан, ведомый своим звериным чутьем, внезапно входит в спальню. Он не включает свет, он просто идет к гардеробной, чувствуя, что за зеркальными дверями спрятано что-то чужеродное. Один резкий жест, зеркало отъезжает в сторону, и он замирает, глядя на моё творение.       "Минни, что это?" — спросил бы он своим ровным, бархатным голосом, в котором слышалась бы скрытая угроза.       И я стоя рядом, указываю на этот нелепый, туго стянутый шелком кокон — бесформенный, тяжелый ком из свитеров и книг, — и отвечаю с блуждающей, почти нежной улыбкой, от которой у любого нормального человека пошли бы мурашки по коже:       ​"Это мой "Мираж", Джонатан. Познакомься. Мне было так невыносимо тихо, что я решила создать себе кого-то, кто умеет слушать. У него внутри — твои книги по искусству, представляешь? Он очень умный. И, в отличие от меня, он никогда не просится на волю. Тебе не кажется, что это — твой идеал? Всегда молчит и никогда не спорит."       Ситуация была настолько абсурдной, что граничила с чистым безумием. Я представляла лицо Джонатана — выражение недоумения и попытки понять, не тронулась ли я умом? Поверил бы он в эту нелепую ложь о скучающей пленнице или сразу сообразил бы, что книги — это балласт для полета через стену?       Этот внутренний театр помогал мне не сойти с ума от настоящего страха. Я превращала свой побег в фарс, в злую шутку, чтобы не дать панике парализовать мышцы. Если я смогу смеяться над этим "чучелом", значит, я всё еще контролирую ситуацию.Значит, я — автор этой последней главы, а не персонаж в его сценарии.       Завтра. Завтра — седьмое мая. День рождения Дейва.Пять лет подряд эта дата была для нас общей. Сначала мы отмечали её как напарники — с дежурным фастфудом в патрульной машине, под шум рации и шутки парней из участка. Потом — как хорошие коллеги и близкие друзья, выбираясь в уютные ресторанчики. Мы привыкли быть рядом, но в этот раз всё должно было быть иначе. Это был наш первый год в качестве пары. Первый год в одной квартире. Первый его день рождения, который мы планировали провести только вдвоем, без коллег и лишнего шума. Мы так ждали этого мая...       ​Джонатан украл у нас это "вместе". Он заменил наши планы своими стенами, а нашу свободу — этим роскошным склепом.       Джонатан мог быть в доме, мог уехать по делам или стоять прямо за моей дверью — это больше не имело значения. Я чувствовала это кожей, каждой натянутой жилой: завтра всё закончится. Либо я вырвусь, либо эта клетка станет моей могилой. Я не позволю ему забрать у меня еще и эту дату.       Я в последний раз посмотрела на бесформенный кокон, спрятанный за рядами дорогого кашемира.       — С наступающим, Дейв, — прошептала я в темноту шкафа и закрыла зеркальную дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине спальни как взвод курка.