Часть 44

            От лица Мэри-Эллен       Мы словно замерли в этой секунде, скованные одной на двоих тишиной, которая внезапно взорвалась моим страхом. Я видела, как Джонатан побледнел, в его глазах я увидела то, что, казалось, было невозможно для этого человека: беспомощность       ​— Минни... — голос Джонатана дрогнул, он медленно поднял на меня глаза, и в них читалась отчаянная, почти детская надежда.        — Может, это твой цикл? Стресс, побег, и он... начался? ​      Он произнёс это так быстро, словно пытался уговорить реальность измениться, чтобы это была просто физиология, а не катастрофа, к которой он сам меня подтолкнул.       ​Я покачала головой, чувствуя, как по шее ползет холодный липкий пот.              — Нет... — шепнула я, и мои пальцы судорожно вцепились в его ладонь.       — Еще слишком рано. Совсем не время... Джонатан, мне страшно. Я... я умираю?       ​Мой вопрос, пропитанныйстрахом, одновременно и ударил по Джонатану, и вернул в реальность. Ему больше нельзя было медлить. Беспомощность исчезла так же внезапно, как и появилась, вытесненная профессиональным хладнокровием. Я увидела, как он на мгновение зажмурился, сглатывая тяжелый ком, а в следующую секунду передо мной был уже другой человек. Включился холодный, расчетливый механизм выживания — тот самый опыт военного, который видел смерть.       ​— Нет. Ты не умрёшь. Я не позволю, — отрезал он, и в этом "не позволю" было столько решимости, что я почти поверила.       ​Он перехватил мою ладонь, прижимая её к своей груди, чтобы я чувствовала его ритм. В его глазах больше не было тени растерянности — только холодная, хирургическая точность. ​      —Минни, смотри на меня. Не на простыни, на меня! — его голос прозвучал как приказ, заставив меня сфокусировать взгляд на его зрачках.       — Дыши ровно, не глубоко. Не хватай воздух ртом, дыши носом, медленно. Вот так. Выдох... вдох. Умничка.       ​Я послушно старалась подстроиться под его счёт, чувствуя, как его ладонь согревает мои ледяные пальцы.       ​— Где болит? — он спросил это быстро, вопрос прозвучал как приказ вернуться в сознание.       ​Он на мгновение отпустил мою руку резко подался в сторону. Его движение было коротким и точным: он дотянулся до прикроватной тумбочки, буквально смахнул в ладонь телефон и тут же, не теряя ни секунды, вернулся ко мне.       — Режет? Колет? Покажи, где. —Одной рукой он уже набирал номер на телефоне, а другой продолжал опять сжимал мои пальцы, передавая мне свою яростную уверенность.       Превозмогая слабость, я коснулась ладонью низа живота.       — Нет... не режет. Тянет... сильно... Будто внутри... свинец. И тошнит... тяжело говорить...       ​Он едва заметно кивнул, запоминая каждое слово. В его голове уже выстраивался рапорт. В ту же секунду в трубке ответили, и он заговорил на португальском, чеканя слова. Чтобы не концентрироваться на обволакивающей слабости, я старалась направить внимание на его голос.       ​Джонатан говорил быстро, чеканя каждое слово. Я вслушивалась в этот певучий, но сейчас резкий в его интонациях язык, пытаясь ухватиться хоть за что-то знакомое.       —Sim, hemorragia... aguda... — его голос вибрировал у самого моего уха.       " Hemorragia кровотечение. Мозг, хоть и затуманенный слабостью, рефлекторно выстроил аналогию с английским. Hemorrhage. Острое кровотечение. Медицинский термин.Значит, он говорит с врачом..."       Это осознание коснулось меня мягко, проникая сквозь шум в ушах, и вместе с пришло что-то ещё — слабая, почти невесомая надежда. Раз Джонатан так жёстко и уверенно требует помощи, значит, этот кошмар может закончиться, и меня не оставят здесь просто истекать кровью на этих белых простынях.       ​Вдруг среди потока непонятных фраз я отчетливо услышала то, что заставило мое сердце пропустить удар:       — ...Minha esposa       Моя жена.       Мир качнулся. Я хотела переспросить, возмутиться, но сил хватило только на то, чтобы крепче сжать его ладонь. Показалось? Или он специально говорит это врачу, чтобы тот не задавал лишних вопросов?       Джонатан отложил телефон       —Сейчас. Я сейчас вернусь, Минни.Потерпи секунду, — его голос прозвучал совсем рядом, а затем тепло его руки исчезло. ​      Я осталась лежать в этой оглушительной, ватной тишине. Глаза были закрыты— я слушала, как его быстрые, тяжелые шаги пересекли ворс ковра, как скрипнула дверь, ведущая в смежную комнату — его кабинет. Кажется, раздался металлический щелчок, шорох упаковки. Через минуту Джонатан вернулся, держа в руках небольшой шприц.       — Сейчас будет немного больно. Нужно остановить кровь до приезда врача, — он говорил короткими фразами, словно отдавал рапорт самому себе.       Он не ждал моего согласия. Его рука уверенно и аккуратно перехватила моё плечо, сдвигая ткань футболки. Я почувствовала холод спиртовой салфетки, а затем — резкий укол в мышцу. Он ввёл лекарство плавно, без тени сомнения, его пальцы даже не дрогнули.       — Всё, — он отложил шприц на тумбочку и снова сел рядом.       — Транексам подействует быстро. Гул в ушах скоро пройдёт.       Я смотрела на него, пытаясь разглядеть в его лице ответ на то самое слово. "Жена". Джонатан был предельно собран, но это была не то хищное, ироничное выражение, которое я привыкла видеть. В его взгляде билась тревога, такая острая, что её можно было почувствовать кожей. А в движениях сквозила проснулась надрывная, почти болезненная нежность. ​Он осторожно поправил подушку под моей головой, а затем его пальцы, всё еще немного дрожащие, зарылись в мои волосы. Он медленно убрал прилипшие к моему лицу пряди, поглаживая висок большим пальцем. Это прикосновение было таким невесомым, словно я была сделана из тончайшего стекла, которое могло треснуть от любого резкого звука. ​      — Дыши, Минни, — тихо повторил он, склонившись так низко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.       — Просто дыши. Я здесь.       ​Он смотрел на меня так, будто запоминал каждую черточку моего лица, каждую тень под глазами. В этом взгляде было всё: и его властная натура, не желающая отпускать свою добычу, и что-то новое, глубокое, чему я еще не знала названия. Он будто охранял саму мою душу, не давая ей ускользнуть из моего тела.       —Мне нужно... в ванную, — прошептала я, пытаясь приподняться.        —Я хочу смыть... мне душно. ​      Я потянулась к краю кровати, но его руки, тяжелые и надежные, мягко, но непреклонно прижали мои плечи обратно к подушкам.       ​— Нет. Лежи, Минни. Врач запретил любые движения. Даже не думай вставать. ​      — Пожалуйста... — я почти плакала от собственного бессилия и этого липкого чувства на коже.       —Потерпи, малышка. Доктор, осмотрит тебя, и если он разрешит — я сам отнесу тебя в ванную, — его голос был непривычно мягким, спокойным, но в этой мягкости слышалась такая уверенность, что спорить было невозможно, да у меня и не было на это сил. ​Слабость навалилась бетонной плитой, каждое слово требовало напряжения.       —Воды… пожалуйста… — мой голос был едва слышным шелестом, который, казалось, утонул в тяжелых складках штор.       Он не ответил, но я почувствовала, как он мгновенно подобрался. Его рука, только что гладившая мои волосы, переместилась на кровать — телефон лежал совсем рядом, на смятой простыне, там, куда он бросил его после первого звонка.       Джонатан нажал вызов, его голос был приглушённым, но в нем вибрировала такая сталь, что, казалось, стены в комнате стали холоднее.       ​— Água! Agora! — быстро бросил он, отдавая приказ, который не подразумевал задержки даже на секунду.       Через минуту в дверь тихо постучали. Джонатан даже не обернулся, только бросил через плечо короткое "Entra!" На пороге появилась горничная, в её руках был поднос с графином и высоким стаканом. Она замерла на долю секунды, но под тяжёлым, предупреждающим взглядом Джонатана тут же опустил глаза, бесшумно поставила поднос на прикроватную тумбочку и так же стремительно исчезла, закрыв за собой дверь.       Джонатан наполнил стакан и осторожно подсунул руку мне под затылок, приподнимая мою голову.       — Пей. Медленно.       Прохладная вода коснулась горла, и мне показалось, что я возвращаюсь в реальность. Гул в ушах начал понемногу отступать, оставляя лишь звенящую пустоту. Я сделала несколько глотков, чувствуя, как по венам разливается живительная влага.       — Еще, — скомандовал он, не убирая руку.       Его близость теперь не пугала — она стала единственной опорой в этом плывущем мире. Я видела его пальцы, сжимающие стакан, и понимала: он не доверяет никому. Он сам будет поить меня, сам будет лечить, сам будет решать, когда мне позволено закрыть глаза.       — Врач будет здесь через пятнадцать минут, — произнёс он, когда стакан опустел.       — Тебе станет легче, малышка. Я обещаю.       Джонатан снова накрыл мою ладонь своей, и в этой тишине, нарушаемой только тиканьем часов, я поняла — он действительно не оставит меня. Никогда.       Я чувствовала на себе его взгляд — пристальный, обжигающий. А затем он медленно поднял мою руку, которая казалась мне сейчас чужой и невесомой, и прижал её к своим губам.       ​Это не был поцелуй любовника. В этом жесте было что-то глубокое, почти сакральное — так целуют самое дорогое, что боятся потерять навсегда. Его губы были горячими на моей коже, и я почувствовала, как он на мгновение замер, прикрыв глаза, словно вдыхая мой пульс. ​      Он смотрел на меня поверх моих пальцев, и в его глазах, обычно таких холодных и расчетливых, сейчас плескалась такая нежность, от которой сердце сжималось сильнее, чем от боли. В этом взгляде было обещание.       ​— Я здесь, Минни. Слышишь? Я тебя не отдам, — прошептал он, и его дыхание согрело мою ладонь.