Часть 45

            От лица Джонатана       Мир сузился до размеров белой простыни и этого чертового багрового пятна, которое продолжало расти. Это был обратный отсчёт: я видел, как жизнь Минни — такая хрупкая, такая настоящая покидает её тело.        В Фаллудже я научился принимать решения под огнем за доли секунды. Я видел смерть в упор, привык к запаху пороха и железа — там это было естественным фоном, частью работы. Но здесь, посреди густой и душной тишины южной ночи, мой опыт пасовал.       ​Я мог рассчитать траекторию пули или вскрыть зашифрованный канал связи, но сейчас речь шла о тонкостях женской природы. Одно мне было ясно до пугающей тошноты: происходило что-то в корне неправильное. Что-то очень плохое. Опасное. И мой мозг просто захлебывался в помехах, пытаясь найти причину.       — Минни... — мой голос надломился.       Я ненавидел себя за эту секундную слабость, за этот детский, жалкий страх, просочившийся в интонацию. Я смотрел на её лицо и понимал, что жизнь медленно отступает, оставляя после себя лишь мертвенную бледность.       Мой ум лихорадочно, на грани фола, искал рациональное объяснение. Я цеплялся за логику, пытаясь уговорить реальность, отменить происходящее.       ​Беременность? Исключено. Между нами до сих пор ничего не было, как бы сильно я этого ни желал. ​Ребёнок Дэйва? Мой внутренний хронометр мгновенно выдал расчет: Минни здесь четыре с половиной месяца. За это время я бы узнал — такой секрет невозможно было бы утаить. ​Болезнь? Неужели она знала и молчала? Скрывала за своей яростью и попытками побега какую-то патологию, решив сгореть у меня на руках, лишь бы не сдаться?       —Нет... это не цикл... слишком рано...— её голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест.        — Я не знаю, что это... Джонатан, мне страшно.       ​Она назвала меня по имени. Без ненависти, без сарказма — просто как единственного человека, который сейчас стоял между ней и бездной. ​      — Я умираю? — этот вопрос, пропитанный первобытным ужасом, прошил меня насквозь. ​В голове что-то лопнуло. Весь этот рой лихорадочных мыслей, версий и расчетов замолк. В одну секунду беспомощность сгорела, вытесненная ледяной, хирургической решимостью не отдать её.       Её рука коснулась моей ладони. Но это не был тот яростный отпор, с которым она бросалась на меня у обрыва.Она вцепилась в меня — слабо, судорожно, почти невесомо. ​Всего несколько часов назад она бежала, била меня по лицу, вырывалась, кусалась, в её глазах полыхал пожар ненависти и жажды свободы. А сейчас... сейчас в её движениях осталась только голая, беспомощная мольба. Её пальцы едва удерживали тепло моей руки. ​       — Нет. Ты не умрёшь. Я не позволю, — отрезал я.       Это не было утешением, скорее, приказом. Я вложил в эти слова всю силу своей воли, словно мог физически запретить смерти коснуться её. Я видел, как она смотрит на меня — детектив Мэри-Эллен Флэтчер, которая когда-то раскрыла мою двойную игру, теперь искала во мне спасения. Жёсткая ирония, насмешка судьбы, от которой хотелось выть.       — Дыши ровно, — командовал я, заставляя её следовать за моим ритмом, сжимая её пальцы в своей ладони так крепко, чтобы она почувствовала: я здесь, я — реальность, и я её не отпускаю.       — Смотри наменя, не на простыни, на меня!       Я держал её ладонь у своей груди, надеясь, что мой пульс заставит её дыхание выровняться, не даст соскользнуть в панику. Другой рукой я уже набирал Альмейду.       — Sim, hemorragia... aguda... Minha esposa, — чеканил я в трубку.       Я назвал её женой. Абсолютно осознанно. Врач должен был знать — перед ним не случайная гостья, а моя женщина. Моя жена. Но была и другая причина, суровая и горькая. Раз я украл её, раз я вырвал её из прошлой жизни, в моем искаженном мире она уже была связана со мной навсегда. Жена — это не про кольцо. Это про право распоряжаться жизнью и смертью.       Альмейда был профессионалом высшего разряда. Он не стал задавать лишних вопросов. По моей интонации и коротким фразам он мгновенно считал уровень угрозы. Его голос в трубке прозвучал сухо и быстро:       —Она беременна? — Стандартный протокол. Такого рода кровотечение у женщины детородного возраста врач обязан рассматривать через призму беременности. ​      — Нет, — отрезал я, и мой голос прозвучал жёстко.       — Беременность исключена. Точно нет.       ​— Цикл?       —Она говорит, ещё слишком рано. Она... перенесла сильнейший стресс. Мы... поссорились. Очень серьёзно.       ​Я замолчал на секунду, сжимая телефон. Я не мог сказать правду. Не мог сказать: "Она детектив, которая раскрыла меня как крота, я похитил её, держал в плену почти пять месяцев, а сегодня она обвела мою охрану вокруг пальца, устроила дерзкий побег, и я силой вернул её в эту золотую клетку". Для Альмейды это должна была быть семейная драма, конфликт, приведший к нервному срыву. Этого было достаточно.       ​— Понятно, — коротко бросил доктор.       Он слишком давно работал на меня, чтобы верить в "просто ссоры" и не задавать лишних вопросов.        — Стресс такого уровня может вызвать гормональный взрыв. Это объясняет геморрагию. Что с давлением? Она в сознании? ​      — Бледная как полотно. Руки ледяные. Говорит, что в животе тяжесть, словно там свинец. Гул в в ушах.       ​— Везти её нельзя, Джонатан, — отрезал он.        — Дорога в госпиталь в таком состоянии может стать фатальной. Нужно остановить кровь немедленно, до моего приезда.       ​Доктор замолчал на долю секунды. Он знал, на кого работает и понимал, что в моем доме не только коллекционные вина, предметы антиквариата и системы слежения.       —У тебя есть что-то из армейской аптечки? Гемостатики? — спросил он прямо.       ​— Есть Транексам в ампулах. Можно ей... женщине? В такой ситуации?       —Нужно, Джонатан! — Голос Альмейды в трубке прозвучал чётко и уверенно.       —Её рост и вес?       — Сто шестьдесят пять сантиметров. Пятьдесят четыре килограмма, — ответил я. Эти цифры жгли мне горло. Минни была слишком легкой. Почти невесомой.       —Тогда ровно одну ампулу. Для её веса это предел, который остановит кровотечение, не ударив по почкам. Коли немедленно. В плечо, внутримышечно. Я выезжаю.       Когда я вышел в свой кабинет за Транексамом, мои руки не дрожали. Профессиональный военный внутри меня включил "режим выполнения задачи". В нижнем ящике стола, за фальшпанелью, лежал мой "тревожный кейс". Кто-то хранит там коллекционный коньяк или документы на офшоры, но я знал цену секундам. Транексам. Гемостатик. То, что останавливает кровь, когда время становится врагом.       ​Эта привычка — держать под рукой медикаменты госпитального уровня — осталась со мной со времен Фаллуджи и работы кротом в департаменте. Я жил в режиме превентивной опасности столько лет, что он стал моей кожей. Я всегда готовился к пулевым ранениям, к ножевым, к подрывам... Я просчитывал десятки сценариев покушений, но никогда, ни в одном своем прогнозе, я не предполагал, что мне придется вскрывать эту ампулу, чтобы спасти Минни. Щелчок кейса, шприц, ампула. Я действовал быстро, как на поле боя.       Я вернулся в спальню и ввёл лекарство. Минни смотрела на меня пристально, не мигая, будто я был её единственным чётким ориентиром в этом плывущем мире. Я не знал, смогла ли она разобрать хоть слово из моего резкого разговора с Альмейдой, или португальский язык, который она только начала понемногу осваивать остался для неё просто шумом.       ​Но я видел, как она ловит каждую мою интонацию, как ищет в моем лице ответ на единственный важный сейчас вопрос: что сказал врач? Будет ли она жить? ​В этом взгляде была такая отчаянная, почти детская надежда, что у меня перехватило дыхание. Минни больше не боролась со мной, а искала спасения.       Когда она попросила воды, я сорвался на крик в трубку.       — Água! Agora!       Марта появилась в дверях через минуту. Она замерла на пороге, и её взгляд — полный немого ужаса — метнулся от меня к окровавленным простыням и бледной, почти прозрачной Минни.       ​Я мгновенно прочитал в глазах горничной всё: приговор, страх и ту самую догадку. Она была уверена, что я сорвался. Что сделал с Минни то, что делают мужчины вроде меня со своими пленницами, когда теряют терпение. Мне было плевать. Пусть думает, что хочет — сейчас для меня существовала только Минни. ​      — Поставь и уходи! — отрезал я. ​      Марта почти бегом пересекла комнату, поставила поднос на тумбочку и исчезла, пятясь к двери, словно боялась повернуться ко мне спиной. Я слышал её торопливые шаги, затихающие в коридоре, но уже забыл о её существовании.       —Мне нужно ... в ванную... пожалуйста, — голос Минни дрогнул, и я увидел, как на её бледных щеках проступил едва заметный, болезненный румянец.       ​Она попыталась приподняться, но я мягко прижал её плечи к подушкам, не давая снова сделать попытку встать.       —Сейчас нельзя, Минни. Тебе нельзя двигаться. Доктор запретил.       ​Я видел в её глазах протест, смешанный со слезами стыда. Я не мог отнести её в ванную, но и оставить её в этом кошмаре тоже не мог. Стараясь действовать как можно осторожнее, почти не дыша, я принялся перестилать сухую часть постели, подкладывая чистые полотенца и поправляя одеяло, чтобы хоть немного скрыть от её взгляда багровые пятна.              — Я сам отнесу тебя. Позже. Обещаю, — прошептал я, снова садясь рядом и ловя её блуждающий взгляд.        — Сейчас просто лежи.       Я сел рядом, слушая её дыхание, поднял её руку — такую легкую, почти прозрачную — и прижал к своим губам. Я закрыл глаза, вдыхая её пульс через тонкую кожу запястья. В этом жесте была вся моя одержимость.       —Я тебя не отдам, — тихо произнёс я.       Это не было обещанием любви в её привычном, книжном понимании. Это был манифест моей власти над судьбой Минни, попытка подчинить себе саму смерть. И в то же время — это была она. Моя любовь. Искаженная, тяжелая, проросшая сквозь боль и насилие, которые я сам же и принес в жизнь Минни. Но другой любви у меня для неё не было. Пока я дышу, я буду держать её руку, не давая ей соскользнуть в темноту, откуда нет возврата.