Часть 46

            От лица Мэри-Эллен       Комната встретила меня тишиной и знакомым запахом морской соли из окна. Какое же это было облегчение— снова оказаться здесь. После того я была уверена, что эта дверь закрыта для меня навсегда. После того кошмара в его спальне, когда Джонатан сказал, что отныне я буду жить под его личным присмотром, мне казалось, что лишилась этого последнего права на приватность, пусть и иллюзорную...       Я до сих пор кожей чувствовала тот парализующий, ледяной зажим, который сковал меня, когда Джонатан лёг рядом. Это было не просто нежелание — это был животный, первобытный ужас. Ожидание насилия, ожидание того, что последние границы будут растоптаны, оказалось сильнее моей воли. Моё тело просто не выдержало этого дикого внутреннего напряжения и сорвалось в бездну.       Прошло три дня. Запах антисептика почти выветрился, уступив место аромату свежих простыней и лимонного дерева. Я уже могла дойти до зеркала, держась за стену, хотя ноги всё еще предательски дрожали. ​В голове эхом отдавался голос Альмейды. Он был непривычно мягким, когда проверял мой пульс в последний раз.       — Stress, querida. Your heart is strong, but your mind is tired, — произнёс он, и в его глазах я увидела понимание и странную жалость.       И хотя физически мне было намного лучше, я чувствовала себя обокраденной. Джонатан видел меня в моменты абсолютной, постыдной немощи, видел мою кровь, мой страх, мою зависимость от него. Он украл мою дистанцию, превратившись из врага в того, кто менял окровавленные простыни и носил меня на руках в ванную. Я понимала — и ясность этого факта отдавала горечью — что обязана ему жизнью. Если бы не его холодная решительность и собранность в те первые минуты, всё могло бы закончиться. ​      Я ненавидела себя за эту благодарность. Она путала все карты, размывала границы между похитителем и спасителем. Эта вынужденная горькая интимность прорастала сквозь меня вопреки моей воле. Я больше не могла просто отгородиться от Джонатана стеной ненависти — теперь, когда я закрывала глаза, я чувствовала не только протест, но и ту пугающую близость, которая возникла между нами в ту ночь. Это знание подавляло моё сопротивление, превращая мою борьбу в бесконечное, изматывающее сражение с самой собой. ​       ​Осторожный стук в двери прервал мои мысли. Вошла Марта, горничная, неся поднос с бульоном и тарелку с нарезанными фруктами. Марта выглядела напуганной — я видела, как она бросает на меня тревожные взгляды.       —Coma, senhorita, кушайте, — прошептала она на смеси языков, ставя поднос на столик.       — Вам нужны силы.       —Obrigada, Марта, — тихо сказала я, пытаясь улыбнуться.       Мой португальский был ещё слабым, но я видела, как Марта вздрогнула от неожиданной благодарности; она замерла, поправляя салфетку, то и дело бросая взгляды на мои запястья и лицо, словно искала следы ударов или насилия. Я понимала, о чем она думает, после того, что увидела в спальне Джонатана. Жля неё всё выглядело однозначно: властный хозяин сорвался и обидел свою пленницу.       —Марта... всё хорошо, — я накрыла её руку своей.       — Правда. Это просто... болезнь. Со мной всё нормально.       ​Я не хотела рисовать из Джонатана злодея в глазах этой доброй девушки. Не из любви к нему, а из какой-то внутренней гордости. Я не хотела быть жертвой в глазах прислуги. Марта облегченно выдохнула, её плечи опустились. ​      — Graças a Deus, senhorita, быстро произнесла она.       Когда за Мартой закрылась дверь, я еще долго сидела неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре. Тишина моей комнаты казалась мне спасением — она была тяжелой, наполненной мыслями, от которых некуда было бежать.       ​Я медленно поднялась и подошла к столу. Руки всё еще были ватными, но пальцы жаждали привычного ощущения бумаги. Я достала свой блокнот — тот самый, который стал моей единственной связью с реальностью в этом доме. В нем были наброски, даты, какие-то мелкие зацепки... и мои попытки не сойти с ума. Я открыла чистую страницу, намереваясь записать что-то важное, но перо ручки замерло над бумагой. О чем писать? О том, как я чуть не умерла на руках у своего врага? О том, что его голос в моменты наибольшего страха казался мне единственным якорем? Я закрыла блокнот и отложила его в сторону. Слишком сложно.       Я снова опустилась в кресло, чувствуя, как по телу разливается усталость, но мысли, вопреки этому, работали четко, возвращаясь к той безумной ночи побега. Я помнила холодный металл футляра в своей руке и тот отчаянный замах, когда я отшвырнула его в густую траву у обочины, прежде чем Джонатан настиг меня.       ​Найдёт ли футляр кто-нибудь? Гладкий корпус должен был блеснуть в свете фар или фонарика, если кто-то из местных будет проходить мимо. Футляр надежно защищал записку от сырости — дождь не превратит её в кашу. Но что сделает тот, кто его поднимет?       ​Я написала там просьбу немедленно связаться с американским посольством в Лиссабоне и прямой номер капитана Рида, а также телефоны Дейва и моих родителей. Но чем дольше я сидела здесь, в тишине своей комнаты, тем страшнее становилось: а вдруг его найдет кто-то из людей Джонатана? Или футляр просто врастёт в землю, становясь памятником моей неудаче? Эта мысль жгла изнутри, напоминая, что цена моего поражения — не только моя свобода, но и покой тех, кто всё еще ждет от меня вестей на той стороне океана.       Тихий, размеренный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я не видела, кто за дверью, но я знала этот ритм. Уверенный, с едва заметной паузой между ударами. Ритм, который я выучила против своей воли за эти месяцы.       — Входи, — отозвалась я, не оглядываясь и инстинктивно выпрямляя спину, словно надевая невидимый корсет.       Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Джонатан. Я не видела его лица, но кожей чувствовала, как изменилось пространство. Он подошёл к небольшому столику у моего кресла и поставил стакан с густым, почти чёрным соком и тарелку с нарезанными ломтиками граната и тёмным шоколадом. ​      — Гранатовый сок, — произнёс он, нарушая тишину. Голос был негромким, лишенным той привычной властности, которая обычно заставляла меня протестовать.       ​Я посмотрела на стакан. Насыщенный рубиновый цвет напоминал о том, что произошло три дня назад, и меня на мгновение передернуло. Но запах... терпкий и свежий... был приятным.       ​— Спасибо, — ответила я, всё так же не глядя на него.       — Я выпью позже.       ​Я ждала, что он уйдёт. Но Джонатан не двигался. Он стоял достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, но достаточно далеко, чтобы не нарушать мои границы. Это промежуточное состояние — между заботой и пленом — было невыносимым.       — Уходи, — сказала я, не оборачиваясь.       — Мне уже лучше. Доктор сказал, что я иду на поправку. Хватит этой... игры в сиделку.       Джонатан не ответил сразу; я чувствовала его пристальный взгляд на себе.Тишина комнаты была осязамой и наполненной тягучим ожиданием, и тем самым невидимым притяжением, возникшим между нами. Я слышала дыхание Джонатана и понимала, что он тоже ждёт — моего взгляда, моего слова, моей слабости. Я знала, что он видит мою борьбу, а он знал, что я больше не могу игнорировать его близость.       — Ты ненавидишь меня за то, что я спас тебя? — его голос прозвучал странно. В нем не было привычного торжества или металла. Только усталость.       —Да. За то, что ты заставил меня в тебе нуждаться, — я наконец повернулась к нему.        — За то, что ты был рядом. Уходи. Не делай вид, что тебе не всё равно. Ты просто охраняешь свою собственность.       Джонатан сделал шаг ко мне. Его лицо было совсем рядом — осунувшееся, с темными кругами под глазами. Он почти не спал эти ночи.       — Ты так отчаянно меня прогоняешь, Минни... — он вдруг коснулся кончиками пальцев моей щеки, и я не отшатнулась только потому, что спинка кресла не давала мне места для маневра.       — Знаешь, почему?       Я промолчала, сжав зубы.       — Потому что тебе страшно, — прошептал он, и его взгляд стал обезоруживающе честным, почти беззащитным.       — Тебе страшно, что я тебе нравлюсь. Я для тебя больше не похититель, не зверь. А мужчина, который держал тебя за руку эти ночи.       — Это неправда, — выдохнула я, чувствуя, как предательски частит пульс.       — Правда. И ты ненавидишь себя за это больше, чем меня.       Он не стал меня целовать. Он просто смотрел на меня так, будто видел насквозь — все мои щиты, всю мою ложь самой себе. В его голосе не было хищности. Было что-то похожее на горькую мольбу.             От лица Джонатана       Я видел, как она сжалась в кресле, словно пыталась слиться с обивкой. Мои слова попали в цель — я видел это по тому, как дрогнули её ресницы, как на мгновение расширились зрачки.       ​— Ты сама знаешь, что это правда, — сказал я. Мой голос звучал глухо, без тени привычного превосходства.       Сейчас мне не хотелось побеждать. Мне хотелось... чтобы Минни просто перестала бороться с тем, что уже проросло в нас обоих.       — Ты боишься этого. ​      Минни молчала. Она не бросала в меня язвительных обвинений, не кричала о ненависти. Она просто смотрела перед собой, и в этом молчании было больше признания, чем в любых словах. Она не могла это опровергнуть. Её тело, её пульс, её взгляд — всё говорило о том, что противостояние между нами уступило место чему-то более масштабному.       Я медленно опустился на колени рядом с её креслом. Совсем близко. Так, чтобы видеть каждую золотистую искорку в её глазах.       — Почему ты так отчаянно сражаешься с этим? — я почти коснулся её ладони, лежащей на подлокотнике.       — Почему ты считаешь, что признать это — значит проиграть?       Она не ответила. Но посмотрела на меня — так долго и пристально, что мне показалось, будто она заглядывает мне в саму душу, ища там хоть какой-то ответ. В её взгляде не было страха перед хищником. Была растерянность женщины, которая встретилась с чем-то, что сильнее её принципов.       — Минни... — я произнес её имя тише вздоха. Оно ощущалось на губах как молитва и как проклятие одновременно.       Она не отстранилась, просто продолжала смотреть, и в этой тишине я физически чувствовал, как рушатся последние преграды. Я понимал: то, что я чувствую к ней, уже давно переросло рамки простого интереса или жажды обладания. Это было что-то масштаба самой жизни. И, судя по её лицу, она это тоже знала.       Я вглядывался в её черты. Тишина в комнате стала невыносимой — она была наполнена электрическим гулом наших мыслей. ​      — Почему ты борешься с этим? — я повторил вопрос тише, почти шепотом, накрывая её руку своей.       — Почему ты не хочешь уступить самой себе? Тебе ведь страшно не оттого, что я по ту сторону закона. Тебе страшно оттого, что я тебе нравлюсь.       В её тёмных глазах я читал ответ, который она не решалась облечь в слова. Это была не просто симпатия а нечто большее, что пугало нас обоих своей неизбежностью.       Я видел, как она приоткрыла губы, как в её горле задрожал неоформленный звук. Казалось, она вот-вот произнесет то самое слово, которое изменит всё. Я затаил дыхание, боясь спугнуть этот момент абсолютной честности.       ​— Дэйв... — прошептала она одними губами вместо признания.       ​Это имя прозвучало не как упрек, а как последний рубеж обороны. Я замер. В этом коротком слове было всё: её верность, их пять лет плечом к плечу в патрульной машине, его доверие и её собственная порядочность. Она не могла просто переступить через человека, который был её миром, даже если этот мир сейчас казался бесконечно далеким. Она не могла предать его, не убив при этом себя.       Я медленно поднялся, глядя на неё сверху вниз. В комнате снова воцарилась та самая наполненная, гудящая тишина. Я видел её муку, видел, как дрожат её ресницы, и понимал: она не лжет. Она действительно не может. Но и меня она уже не ненавидит так, как раньше. ​      Я тяжело вздохнул, и в этом звуке было признание моего собственного поражения.       ​— И что же нам тогда делать, Минни? — спросил я совсем тихо, без тени пафоса или угрозы. Это был искренний вопрос человека, который запутался в собственной одержимости так же сильно, как она — в своей верности.       — Я не могу тебя отпустить. А ты не можешь остаться со мной, не предав его.       ​Минни подняла на меня взгляд. В её глазах, темных от усталости и невысказанных слез, отражалось то же самое бессилие, которое сжимало сейчас моё горло. ​— Я не знаю... — выдохнула она.