Часть 47

      Майский день в Алгарве обычно пахнет апельсиновым цветом, разогретой на солнце хвоей и сухой солью, но этот вечер обещал быть другим. Ветер с океана, еще утром ласковый и ленивый, к девяти часам вечера сменился на резкий, западный. Он пригнал с собой тяжелые, почти черные свинцовые тучи, которые в считанные минуты проглотили остатки заката. Мануэль знал этот запах — запах большой воды, густой и тревожный, предвещающий шторм, который вот-вот обрушится на берег.       — Только не сейчас, старая ты колымага, — проворчал Мануэль, похлопывая по приборной панели свой облезлый пикап.       Он возвращался от приятеля, у которого наконец-то забрал запчасти для трактора. Если бы он поехал по шоссе, сделал бы крюк в десять миль, поэтому решил рискнуть и срезать путь через старые оливковые рощи.Грунтовка здесь была узкой, каменистой, но привычной. Мануэль надеялся проскочить до ливня, но Атлантика не собиралась ждать.       Первые капли, размером с монету, ударили в лобовое стекло так сильно, что Мануэль вздрогнул. А буквально через минуту стена воды превратила мир за окном в серый хаос. Дворники натужно скрипели, но не справлялись, а дорога на глазах превращалась в скользкое, коварное месиво. Глухой удар снизу и противное чавканье грязи под правым колесом заставили его затормозить. Пикап накренился и безнадежно замер.       — Проклятье! — Мануэль в сердцах ударил по рулю.       — Так и знал, что надо было ехать в объезд.       Пришлось выходить. Ливень мгновенно пропитал его старую куртку, холодные струи потекли за шиворот, заставляя Мануэля содрогнуться. Он, чертыхаясь и скользя ботинками по жиже, достал из бардачка тяжелый фонарь и вылез в ревущую темноту.       Грязь здесь была особенной — рыжая португальская глина, которая в дождь становилась скользкой, как мыло, и тяжелой, как свинец. Мануэль присел на корточки у переднего колеса, направляя дрожащий луч света в мутную лужу. Спина заныла — годы работы на земле давали о себе знать.       Он потянулся к колесу, пытаясь нащупать камень, который заблокировал ход, и уже готов был в голос выругаться, когда фонарик выхватил нечто странное. Среди спутанных корней сорняков и намытой дождем земли что-то неестественно сверкнуло. Это был холодный, чистый блеск металла, который никак не вписывался в этот грязный пейзаж.       — Что это ещё такое?.. — пробормотал Мануэль, забыв про застрявшее колесо.       Он засунул руку в холодную жижу. Пальцы наткнулись на твердый, гладкий предмет. Мануэль выудил его, обтирая ладонью налипшую грязь. Это был серебристый цилиндр, тяжелый и явно дорогой. Похож на футляр для сигары или дорогих духов, с едва заметной гравировкой, которая теперь была забита песком.       "Наверное, какая-нибудь сеньора из тех, что живут за заборами, выбросила из окна машины", — подумал он.       Богачи, поселившиеся на побережье в этом районе в последние годы, не особо заботились о чистоте обочин.       Он покрутил вещицу в руках. Резьба поддалась легко, с едва слышным "пш-ш", будто изнутри вышел воздух. Мануэль ожидал увидеть там золотую цепочку или, на худой конец, пустой флакон, но вместо этого на его ладонь, обмазанную рыжей глиной, выпал тугой сверток бумаги.       Дождь забарабанил по крыше кабины с новой силой, когда Мануэль, повинуясь какому-то странному инстинкту, поспешно залез обратно в машину. Он включил тусклый свет, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимая тревога. Развернув листок, он замер. Очередная вспышка молнии на мгновение превратила салон пикапа в операционную — ослепительно-белую, холодную, выхватившую из темноты каждую морщину на его грязных руках. Вслед за ней ударил гром, такой силы, что стекла в дверях мелко задребезжали. Но Мануэль не шелохнулся. Его взгляд был прикован к буквам. Они были неровными, размашистыми, местами продавленными так сильно, что бумага почти рвалась. Казалось, писавший боролся с приступом паники или едва сдерживал дрожь в руках.       "Я — Мэри-Эллен Флэтчер, детектив NYPD. Похищена 20 декабря в Нью-Йорке. Меня удерживает силой Джонатан Хейс, бывший криминальный аналитик NYPD, на одной из вилл рядом с этой дорогой. Здесь высокая белая каменная ограда, за ней — шум океана, вилла стоит почти на самом обрыве. Если вы нашли это — умоляю, не идите в местную полицию. Позвоните в посольство США, лейтенанту Риду или детективу Дэйву Блэквуду..."       Далее шли номера телефонов — длинные ряды цифр с кодами другой страны, а также имена и телефоны её родителей. В самом конце, почти неразличимо, было выведено: "Скажите, что я жива. Помогите".       Мануэль перечитал текст дважды, затем медленно поднял руку и с силой провел ладонью по лбу.       — Фух... — выдохнул он, чувствуя, как в груди разрастается холодный, тугой ком. ​      Он не смотрел на дорогу, не думал про застрявшее колесо. Весь его мир сейчас сузился до этого клочка бумаги. Он снова опустил взгляд на неровные строчки, и его губы начали беззвучно шевелиться. Он перечитывал записку в четвертый раз, теперь уже вслух, едва слышно шепча слова, будто проверяя их на правдивость:       — Мэри Эллен... детектив... похищена...        Шум ливня снаружи вдруг перестал быть просто дождем. Теперь он казался чьим-то тяжелым дыханием. Пять месяцев. Пока он возил запчасти, пил вино в баре и спорил о ценах на удобрения, женщина была заперта где-то здесь, в нескольких милях, за одним из тех безупречных белых заборов, что тянутся вдоль побережья.       Нью-Йорк. Похищение. Полиция. Джонатан Хейс.       Мануэль невольно посмотрел в боковое стекло, за которым в паре миль угадывалась линия обрыва. Он знал это место. Белая ограда, обвитая бугенвиллеей, за которой никогда не было слышно музыки или голосов — только вечный рокот Атлантики.       Страх, липкий и холодный, как та грязь под ногтями, начал медленно подниматься от живота к горлу. Он вдруг отчетливо осознал: эта бумажка в его руках — не просто информация. Это смертный приговор любому, кто не вовремя оказался на этой дороге. Если этот тип, Хейс — аналитик, если он смог украсть детектива из самого центра Нью-Йорка и привезти её сюда, то он — дьявол. И у этого дьявола наверняка есть глаза в каждом патрульном автомобиле Лагуша.       Слова "не идите в местную полицию" горели на бумаге, как подтверждение его мыслей и предупреждение.       Мануэль почувствовал, как по лицу стекает капля — то ли холодный пот, то ли дождевая вода с волос. Он снова посмотрел на номера телефонов. За океаном, в огромном шумном городе, люди полгода оплакивали ту, что сейчас, возможно, смотрела на те же молнии из окна белой каменной крепости.       — Матерь Божья... — выдохнул он, чувствуя, как листок в пальцах становится тяжелым, словно слиток свинца.       Мануэль трясущимися руками запихнул записку обратно в металлический футляр, озираясь по сторонам, как будто Джонатан Хейс мог прямо сейчас стоять за стеклом пикапа.        — Это не моё дело. Я этого не видел, — быстро пробормотал он и рванул ручку двери.       Ливень тут же ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Мануэль, не выходя из кабины, размахнулся и со всей силы швырнул серебристый цилиндр обратно в ту самую жижу, из которой его достал. Раздался негромкий, чавкающий звук, и футляр исчез в мутной воде.       Страх за собственную жизнь, за Лусию, за детей затопил его сознание, превращаясь в чистый, первобытный адреналин. Ему вдруг показалось, что белая стена виллы на обрыве, которую он даже не видел отсюда, наблюдает за ним.       Мануэль больше не думал о том, что спина болит или что он устал. Он вдавил педаль газа в пол. Мотор пикапа взревел, как раненый зверь. Машина дернулась, но правое колесо лишь беспомощно провернулось в вязкой колее, выбрасывая фонтан грязи.       — Давай! Давай, проклятая! — он рванул рычаг передач на заднюю, потом снова вперед, раскачивая машину. Адреналин бурлил в крови, придавая ему силы — он чувствовал каждый оборот двигателя, каждую крупинку земли под колесами. В какой-то момент, когда мотор ревел на пределе, а из-под колес повалил пар, шина зацепилась за какой-то корень. Пикап, бешено буксуя и виляя из стороны в сторону, наконец вырвался из плена колеи. Машина подскочила на ухабе и вылетела на более твердый участок грунтовки и помчался прочь от этого проклятого места, не разбирая дороги.       Стеклоочистители бешено метались перед глазами, но Мануэль видел не дорогу. Он видел неровные, дрожащие буквы: "Скажите, что я жива".       Пятьдесят метров. Сто. Свет фар выхватил поворот на его родную деревню, где в окнах будет гореть уютный желтый свет, где безопасность и тишина.       "Помогите".       Мануэль внезапно ударил по тормозам так, что машину занесло. Пикап замер поперек пустой дороги, тяжело рыча двигателем. В кабине воцарилась тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием и стуком капель по крыше. Перед глазами стояла та самая белая стена виллы на обрыве.        — Чёрт... — выдохнул он в пустоту и резко крутанул руль, переключая передачу.       Разворот получился неуклюжим, колеса снова взрыли обочину, но он уже не обращал на это внимания. Пикап, светя фарами в стену дождя, медленно пополз назад — туда, где в грязи остался лежать футляр с запиской.