Часть 52

            От лица Мэри-Эллен       Я смотрела на телефон. Потом — на его руку, которая всё ещё лежала рядом.       — Я помню, Минни, — повторил он тише. Почти для себя.       Он медленно, будто давая мне время собраться, протянул телефон; наши пальцы на мгновение соприкоснулись — тёплый, уверенный контакт, от которого по коже пробежала дрожь.              ​— Я доверяю тебе, Минни, — негромко произнёс он. В его голосе не было угрозы, только холодное, спокойное знание ситуации.        — Ты знаешь, как не сказать лишнего. Ни имен, ни географии, ничего.       Я ответила ему коротким кивком; я всё понимала: права на ошибку просто не существовало, а малейшая попытка намекнуть родителям, где именно я нахожусь, означала бы, что телефон навсегда останется для меня недостижимой мечтой.       ​Я перевела взгляд на экран. Хорошо знакомые цифры сейчас казались какими-то чужими, расплывающимися. ​В голове стучала мысль: а вдруг? Вдруг родители сменили номер? Или произошло самое страшное: кто-то из них не выдержал этой пытки неизвестностью, и я сейчас наберу — а в ответ будет тишина или чужой голос? Я вдохнула, зажмурилась на секунду, прогоняя этот морок, и нажала кнопку вызова. Гудок.       Джонатан отошёл к окну. Встал спиной ко мне, руки в карманах, взгляд в темноту за стеклом. Он не ушёл. Но дал мне столько пространства, сколько мог. В комнате стало так тихо, что я слышала собственное сердцебиение. Я не смотрела на него, но чувствовала его присутствие каждой клеткой тела. Он не оборачивался, но я точно знала: он тоже ждет.       ​В этой тишине было что-то общее между нами. Он ждал ответа так же сильно, как и я — словно от того, возьмет ли мама трубку, зависело что-то важное и для него. Я чувствовала, как в воздухе натянулась невидимая струна, связывающая нас обоих.       Третий гудок. И в ту же секунду — щелчок.       ​— Алло? — голос мамы прозвучал так внезапно, что я едва не выронила телефон.       ​Я на мгновение прикрыла глаза, выдохнув воздух, который, казалось, держала в легких целую вечность. И где-то на периферии сознания я уловила, как плечи Джонатана едва заметно расслабились. Он тоже выдохнул. Значит, этот звонок был важен для него не меньше, чем для меня.       Мамин голос. Такой знакомый, такой живой — и такой надломленный. Она жива.       — Мама. — Я почти не узнала собственный голос — он был слишком ровным, слишком профессиональным. Детектив Флэтчер, не дочь.       — Это я. Я жива. Со мной всё хорошо.       Секунда тишины — такая густая, что в ней слышалось лишь потрескивание связи и моё собственное рваное дыхание. А потом мама выдохнула. Это был даже не всхлип, а звук человека, с которого только что сняли петлю. ​      — Элли? — её голос сорвался на полуслове, она словно боялась произнести имя вслух, чтобы не разрушить этот момент.       — Доченька, это правда ты? Господи… — голос мамы дрожал, она задыхалась одновременно и от счастья, в которое не могла поверить и от страха перед тем, что всё это чей-то жестокий, чудовищный розыгрыш        — Элли, родная моя, это правда ты?!       ​— Правда, мам, — мой голос предательски сорвался,горло сдавило спазмом.       —Я в порядке. Я... так скучаю по вам...       ​Я зажмурилась, чувствуя, как горячая слеза обжигает щеку. ​      — Где ты?! — мама заговорила быстро, глотая окончания, её голос метался, как испуганная птица.       — Дорогая, ради всего святого, скажи, где ты? Мы с отцом… мы с ума сходим, в полиции нам толком ничего не говорят, твердят, что дело на контроле, но сдвигов никаких…       Мне было невыносимо больно слышать её отчаяние, внутри всё кричало о желании зацепиться за этот разговор, выдать хоть какую-то зацепку. Я могла бы попытаться. Сказать про климат, погоду, про маяк... Но холодный разум профессионала мгновенно гасил этот порыв.       ​Это было бессмысленно. Даже если бы я успела сообщить какие-то важные детали до того, как Джонатан вырвет у меня трубку, это ничему бы не помогло. Он просто увезёт меня отсюда в ту же ночь, а эта тонкая, едва зародившаяся надежда на повторные звонки будет уничтожена навсегда. Испытывать его терпение и проверять, как далеко простирается его "милосердие" мне не хотелось.       —Мамочка, не могу сказать, где я, но я в безопасности. Пожалуйста, поверь мне.       ​Я краем глаза покосилась на Джонатана. Он замер у окна, его плечи были напряжены, он слушал каждое слово, каждый мой всхлип. Мои слова о "безопасности" предназначались и ей, и ему — как некое хрупкое перемирие между нами.        —Да как же верить, Элли?! — мамин голос снова сорвался на плач, но она пыталась говорить тише, будто боясь спугнуть саму возможность меня слышать.        — Твой Дэйв почти каждый день у нас, он ищет хоть что-то… Но официально — тишина! Скажи, тебя удерживают? Тебя обижают?       ​В трубке послышался какой-то шорох, движение, мамин судорожный вздох, а затем послышался другой голос.Спокойный, но глубокий, пугающе уставший. Отец, судя по всему, с самого начала стоял рядом, ловя каждый отзвук, и теперь просто мягко забрал у мамы телефон       —Элли? — его голос был хриплым, будто он не спал все эти долгие месяцы. — Живая? ​      Этот короткий, сухой вопрос отца полоснул меня по сердцу В нём было столько глухая, первобытная отцовская потребность знать главный факт.       ​— Живая, пап, — я сглотнула подступивший к горлу ком, сильнее сжимая пластиковый корпус телефона обеими руками.       — Со мной всё хорошо, правда. ​       Отец выдохнул — долго, с тяжёлой, надрывной дрожью, в которой было всё: и рухнувшая стена отчаяния, и вернувшаяся жизнь. Я почти физически почувствовала, как он там, на другом берегу океана, прислонился лбом к стене, чтобы просто удержаться на ногах. ​      — Пап, послушай меня, — я заговорила быстрее, понимая, что лимит времени и чужого терпения не бесконечен.        — Передай Дэйву…со мной всё будет хорошо. Пожалуйста, пусть всё идёт, как идёт. Не привлекайте лишнего внимания к этому делу. Я пока не могу не могу выйти на видеосвязь,, тут есть свои сложности, — я сама удивилась, как уверенно это прозвучало.       — Но я обещаю… я буду звонить чаще. Обязательно буду.       ​Я сама замерла, осознав, что только что пообещала им то, о чем никто со мной не договаривался. Откуда взялась эта дерзость? Я взглянула на Джонатана, затаив дыхание, ожидая, что он сейчас обернётся посмотрит на пеня, прервёт связь. Но он лишь продолжал смотреть в темноту за окном, словно не замечая моей "самодеятельности". Или, что было куда более странно, он позволял мне это?       Мама снова перехватила телефон, они с отцом говорили попеременно, перебивая друг друга. Посыпались новые вопросы, которые тут же путались с прежними, повторяясь по второму, по третьему кругу: тепло ли я одета, кормят ли меня, не обижают ли, почему нельзя назвать город, почему нет видеосвязи… Они цеплялись за мой голос, как за единственную соломинку, и в этом потоке путаных, панических слов было столько отчаяния, что у меня внутри всё переворачивалось. Я едва успевала отвечать им, послушно повторяя одно и то же: "Да, в порядке", "Нет, не могу сказать", "Пожалуйста, верьте мне".       Я перевела взгляд на Джонатана.Он как раз медленно обернулся от окна. В полумраке его лицо оставалось спокойным, но он бросил на меня один-единственный взгляд — мягкий, понимающий, но абсолютно непреклонный. Он едва заметно повёл глазами, а затем выразительным жестом указал на свои наручные часы, я всё поняла без слов. Даже если каналы связи Джонатана были защищены идеально, на той стороне — в доме моих родителей — наверняка уже стояла аппаратура перехвата.        —Мамочка, папа, слушайте меня. Не могу больше говорить... Я обещаю, что буду звонить. Мы теперь будем на связи. Обязательно. Люблю вас. Целую.       ​Я сама нажала на кнопку отбоя до того, как они успели что-то ответить, не давая маминой панике разорвать мне сердце и не дожидаясь, пока Джонатан прервет связь принудительно. ​Я протянула ему телефон. Пальцы всё ещё крупно дрожали, но я смотрела на него прямо, не пряча глаз.       Он сделал шаг навстречу, молча забрал аппарат и спрятал его в карман пиджака. Его пальцы на секунду задержались на моей руке — мимолётное, но весомое подтверждение того, что наш негласный договор выполнен. Я не выдала его, а он сдержал слово.       ​Моя маленькая дерзость с обещанием "звонить чаще" так и осталась висеть в воздухе. Джонатан никак её не прокомментировал, но по его собранному, уверенному виду я поняла: он принял правила.       — Спасибо, — сказала я тихо.       Он убрал телефон в карман. Помолчал.       — Ты думала, что я играю, — произнёс он наконец. Не вопрос. Утверждение — с той лёгкой иронией, которая у него никуда не девалась даже в самые тихие моменты.       Я не ответила. Он и сам всё прекрасно знал .       Должен признать... ты отлично держалась. Профессионально. Другая на твоем месте устроила бы истерику, но ты сделала всё абсолютно правильно.       ​Его похвала обожгла меня странным, противоречивым чувством. С одной стороны, мне хотелось выругаться, потому что эта "правильность" далась мне ценой разрывающегося на части сердца. С другой — внутри шевельнулось глухое удовлетворение.Значит, я заставила этого человека считаться со мной.       —Спасибо, — тихо произнесла я, заставляя свои пальцы наконец перестать дрожать.

***

      Следующие три дня я почти не видела Джонатана с утра до вечера они с Гриффом были заняты чем-то своим: то закрывались в кабинете, то уезжали, не объясняя куда, то возвращались поздно, когда вилла уже погружалась в сон. Я слышала их голоса — приглушённые, деловые — и больше ничего.       Сначала меня это беспокоило. Потом — неожиданно для себя — я почти расслабилась. Без его присутствия, без этого пристального взгляда, который я научилась чувствовать кожей — вилла казалась чуть менее похожей на место изоляции. Я читала. Выходила на террасу. Смотрела на океан. Готовила что-то на кухне.       На второй день я поймала себя на том, что прислушиваюсь к звуку его машины у ворот. Это было паршивое, пугающее открытие. Я замерла посреди кухни, сжимая в руках чашку, внутри всё похолодело от глухой, яростной злости на саму себя. Я ждала его. Действительно ждала возвращения человека, который удерживал меня здесь, в этой золотой клетке на краю континента. Я сердилась на Джонатана за то, что он делал со мной, но ещё сильнее я злилась на себя за то, что он мне нравится. Его голос, пристальный взгляд, его правила, в которые я втягивалась всё глубже.       В конце третьего дня Грифф уехал.Я видела из окна, как они прощались у ворот — коротко, без лишних жестов, по-мужски. Грифф что-то сказал, едва заметно кивнув в сторону окон виллы — мне даже показалось, что его взгляд на секунду мазнул по стеклу, за которым я пряталась, скрытая тенью штор. Он явно говорил обо мне. Интресно, что именно? Скорее всего Джонатан рассказал ему о моей попытке бегства и теперь Грифф предупреждал, что я могу снова выкинуть какой-нибудь фокус?       Ворота тяжело, с глухим рокотом разъехались в стороны. Грифф сел в неприметный тёмный внедорожник, мотор которого заурчал ровно и мощно. Машина плавно тронулась, подняв лёгкое облако пыли, и быстро растаяла в сгущающихся сумерках за пределами территории.

***

      Той ночью я проснулась резко.Без причины — просто открыла глаза в темноту, и сердце уже билось не так, как у спящего человека. Быстро. Настороженно. Я лежала неподвижно и слушала. Океан. Ветер в кронах пиний. Привычный, едва слышный гул кондиционера. Ничего странного. Я почти позволила себе решить, что мне показалось и причин для тревоги нет, когда поняла вдруг, что прислушиваюсь профессионально. Не как женщина, которую разбудил шум. А как детектив, который фиксирует периметр.       Это было странно. Я одёрнула себя мысленно: я не на задании. Я на вилле, которую охраняют, сюда не может попасть посторонний человек. Но инстинкт не унимался.       Я медленно повернула голову к двери.Полоска света под ней — обычная, дежурная подсветка коридора. Тишина. И всё же. Что-то было не так. Я ещё не знала — что. Только чувствовала: что-то в этой ночи сдвинулось. Какая-то деталь, которую я не успела поймать, осела где-то на краю сознания и теперь не давала покоя.       Я вглядывалась в полумрак спальни. Всматривалась в знакомые очертания мебели, в густые тени по углам, отчаянно пытаясь понять, что именно заставило меня проснуться. Комната казалась абсолютно прежней, застывшей, но подсознание упрямо твердило, что мирная картина ночи — лишь декорация.И тут меня осенило: тишина сейчас она была нарушена. Я прислушалась острее. Океан шумел за окном как всегда, кондиционер ровно гудел, но сквозь этот привычный фон пробивался другой звук. Ритмичный, едва уловимый скрип половицы в коридоре — не случайный, не от просевшего дома, а осознанный, уверенный шаг.       Кто-то двигался по этажу, стараясь быть бесшумным, но совершая классическую ошибку: слишком долго задерживаясь на одном месте.       Я медленно, почти не дыша, откинула одеяло. Колени задрожали, но я подавила этот импульс.       "Я не на задании", — напомнила я себе. Но тело знало лучше. Оно уже сгруппировалось, готовое к рывку. Я соскользнула с кровати, босые ноги коснулись пола. Каждый сантиметр пути к двери казался минным полем. Я подошла к самой дверной раме, стараясь не задеть её, и замерла, вглядываясь в ту самую полоску света под дверью. Она была перекрыта. На долю секунды свет исчез, словно кто-то — или что-то — загородил его снаружи, в коридоре. Кто-то стоял прямо за моей дверью.