Часть 62

                   От лица Мэри-Эллен       ​Восемь утра. Я стояла на террасе второго этажа, опершись руками о холодный камень перил. Справа цветущей, почти кровавой вспышкой спускалась по белой стене бугенвиллея. Внизу, за высоким обрывом Понта-Бранка, с глухим, раскатистым ревом разбивалась о скалы Атлантика. Я смотрела на эту бесконечную синюю гладь и не чувствовала ничего, кроме липкой, отупляющей усталости. Тонкая пелена в воздухе размывала горизонт — океан казался огромным, вибрирующим полотном.       Четыре дня. Четыре бесконечных, звенящих дня прошло с того рассвета на кухне, когда Джонатан ответил на мой выдох своим коротким, неопровержимым: «Жив». Четыре дня, за которые я окончательномосознала, что потеряла право называться тем человеком, которым была всю свою прошлую жизнь.       Ласковое, утренне солнце сейчас казалось мне откровенным издевательством. Это место несло в себе тепло, тишину, иллюзию абсолютного покоя. Но теперь эта безопасность была отравлена изнутри. И далеко не только внешним вторжением или страхом перед ночным нападением.       Я любила Дэйва. Любила той честной, прозрачной, безупречной любовью, которая незаметно прорастала во мне годами в Нью-Йорке — через заснеженные улицы Парк-Слоуп, общие смены в патруле, привычный запах крепкого кофе и его надежные, всегда теплые руки. Дэйв был моей чистой совестью. Моей гарантией того, что мир понятен и правилен.       И я же ответила на поцелуй Джонатана. Я подалась навстречу. Я впивалась пальцами в его плечи, вдыхала его запах, смесь пота и адреналина, чувствуя, как ломаются последние доводы благоразумия. Это не был Стокгольмский синдром. Мой натренированный на поиск улик разум с хладнокровной жестокостью отвергал подобные утешительные оправдания. Я не была беспомощной заложницей обстоятельств, утешающей себя симпатией к похитителю. Моё влечение возникло намного раньше этого поцелуя, Джонатан начал привлекать меня задолго до этого рассвета, вопреки всем законам логики, морали и служебного долга.       Несколько месяцев я судорожно пыталась анализировать природу этого дикого, неправильного влечения. Моей главной мотивацией при попытке побега была вовсе не абстрактная свобода. Я бежала не от Джонатана как от врага, а от самой себя. Я пыталась вырваться ради одной-единственной цели — не предать Дэйва, не допустить того физического и ментального падения, к которому меня неумолимо тянуло рядом с Джонатаном.       Стресс, нервный срыв, кровотечение, когда жизнь буквально уходила из меня. Джонатан удержал меня. Именно тогда моя глухая защита дала первую неустранимую трещину. А произошедшее ночное нападение, опасность, разделённые на двоих, окончательно спаяли эти чувства в один раскаленный узел.       Я пыталась объяснить себе, что это адреналин. Что на пике смертельной опасности, когда организм выбрасывает тонны гормонов, физиологическая тяга к сильному мужчине — это естественная реакция выживания. Но, зная свой характер, свой привычный холодный рационализм, я с ужасом понимала: это не просто вспышка, которая выветрится через пару недель спокойной жизни. Джонатан пробудил во мне что-то такое глубинное, темное и неостановимое, что я уже не могла загнать обратно. Я действительно полюбила его. Своего похитителя, человека без правил — полюбила темно, безоглядно.       Я знала с пугающей, кристальной ясностью: еще пара дней в этом замкнутом пространстве — и я пересплю с ним. Не потому, что он воспользуется силой или применит манипуляции. Джонатан прекрасно всё видел. Ему не нужно было меня принуждать — он чувствовал, что я сама, преодолевая остатки сопротивления, неумолимо тянусь к нему.       "Ты — предательница", — спокойно, без эмоций констатировал внутренний голос.       Я наконец отвела взгляд от линии побережья. Нужно было хоть ненадолго переключиться, сбить этот лихорадочный круг мыслей. В горле пересохло от нервного напряжения. Я повернулась и ушла с террасы в прохладную глубину второго этажа и начала спускаттся по лестнице, рассчитывая пройти через малый коридор на кухню, чтобы налить себе холодной воды. Я была уверена, что мужчины находятся в противоположном крыле, в гараже или у ворот — там с самого утра слышался шум моторов.       Однако, повернув за угол коридорчика, примыкающего к кухонной зоне, я резко замерла. Из-за дверей подсобного помещения, где хранился инвентарь,доносились тихие, ровные голоса. Я не собиралась подслушивать, всё вышло абсолютно нечаянно, но услышанное заставило меня остановиться.       — ...вариант под Порту есть, но там придётся светить наличку, — говорил Гриф. В его голосе слышался привычное металлическое спокойствие человека, привыкшего планировать операции в любых условиях. — В Фару безопаснее. Там есть нейтральное укрытие, пересылочная точка. Но логистика усложняется.       — Мне нужно ещё минимум пару дней, чтобы закрыть зашифрованные каналы, — ответил Джонатан. Я слышала, как глухо щелкнула защелка на его планшете.       Пауза. Затем Гриф сделал выдох — медленный, тяжелый.       — Джон, ты сам понимаешь: ты — это один сценарий. С ней — совсем другой.       Я непроизвольно сжалась, вжимаясь спиной в оштукатуренную стену за косяком. Прижала ладонь к шероховатому дереву — тихо, чтобы не скрипнуло под пальцами. Дышала едва-едва, через рот.       — Она — не обуза, — тихо, но с той самой угрожающей, стальной натяжкой, которую я хорошо знала, отрезал Джонатан.       — Я этого и не говорю, — так же спокойно возразил Гриф. В его тоне не было абсолютно никакой злобы или личной неприязни — только чистая, сухая, армейская тактика. — Она умная, спокойная, чертовски смелая. Но она — женщина, и она гражданская в нашем формате действий. Любая непредвиденная проверка на дороге, любой контакт на новой базе — это колоссальный риск. Ты сам стал другим, Джон. Ты перестраховываешься, ты дергаешься каждый раз, когда меняешь периметр. Твой военный опыт работает на пятьдесят процентов, потому что половина твоего внимания намертво зафиксирована на ней. Связать себя женщиной в нашей ситуации — это добровольно ослабить собственную защиту. Ты это знаешь лучше меня.       Я прижала ладонь к виску. Я почти физически видела Джонатана — как он стоит у окна, скрестив руки на груди, хмурится. Я научилась чётко читать его молчание за эти месяцы. Джонатан молчал долго. Эта тишина висела в коридоре тяжелее любых слов, она означала, что он уже всё решил, просто ещё не произнёс вслух.       — Я понимаю, — наконец выдохнул он.       И этот короткий выдох прозвучал как страшное, вынужденное признание.       — Может, стоит найти способ отправить её в Нью-Йорк? — так же бесстрастно предложил Гриф. — Она вернется к своей прежней жизни. А ты развяжешь себе руки и будешь мобилен.       — Нет, — отрезал Джонатан.       Я закрыла глаза. На одну длинную секунду — просто закрыла, чувствуя, как внутри всё заледенело. Больше он ничего не добавил. Но в этом коротком "нет" была такая глухая, отчаянная, нерассуждающая упрямость, что по моей спине пробежал холод.       Я медленно, миллиметр за миллиметром, начала отступать назад по коридорчику. Беззвучно развернулась и пошла по ковровой дорожке обратно в свою комнату. Гриф был прав, беспощадно, неумолимо прав.       Я вернулась в комнату, бесшумно прикрыла дверь и села на край кровати. В голове с ужасающей четкостью выстроилась чёткая, страшная цепочка. Они ищут новые точки, базы, перебирают варианты жилья для бегства. Джонатан пытается спасти нас обоих, но я для него — как тяжелый груз на ногах. Я лишаю его главной военной силы — мобильности и хладнокровия. Пока я рядом, он рискует каждую секунду, думая не о тактике, а о моей безопасности. Если мы столкнёмся с теми, кто нас ищет — он будет смертельно уязвим.       А если они каким-то образом пересекутся с Дэйвом? Джонатан убьёт Дэйва, или Дэйв убьёт Джонатана. Третьего варианта просто не существовало в этой реальности. А если представить невозможное? Если меня сейчас действительно каким-то чудом вернут в Нью-Йорк?       Я закрыла лицо руками. В памяти мгновенно всплыло лицо Дэйва, его короткий рассказ о разводе. ​Он говорил об этом без надрыва, сдержанно — словно делился давней сухой фактурой из архивного дела. Он не сказал ничего плохого про бывшую жену, просто пожал плечами с той своей привычной, спокойной самоиронией: "Наверное, я просто не подошёл. Слишком зациклился на работе, не дал того, что ей было нужно". Он спокойно признал факт её измены, но преподнёс всё так, будто это была обычная житейская ошибка, в которой в равной степени виноваты оба. ​Но я видела, что за этими его спокойными фразами стояла катастрофа. Я понимала, как тяжело и молча он собирал себя по кусочкам, заново учился верить.       И что теперь? Вернуться к нему и каждый день врать, быть в его постели, и думать о другом мужчине? Скрывать, что я полюбила другого? Я не смогу так жить. Я выгорю изнутри от стыда и ненависти к себе. Дэйв этого не заслужил — он слишком хороший, слишком честный человек, чтобы стать жертвой моей двойной жизни.       Я оказалась абсолютным тупиком для каждого из них. Джонатана я подвергаю смертельной опасности просто своим присутствием. Дэйва я уже предала — даже если он об этом ещё не знает. Проблема была не в выборе между двумя мужчинами, а во мне. Значит, мне нужно исчезнуть.       ​Эта мысль — чёткая, леденящая, ужасающая в своей абсолютной простоте — не была новой. Она уже приходила ко мне тогда, в то первое утро на кухне, сразу после поцелуя. Все эти четыре дня она незримо преследовала меня, висела над ухом пугающим шёпотом, пока я пыталась загнать её глубоко внутрь, спрятаться за делами и надеждой на какой-то чудный, бескровный исход. ​Но выйти из этого тупика по другому не получалось.       ​Сейчас, когда я стояла посреди комнаты и слушала отзвуки волн, эта мысль вынырнула снова. На этот раз — окончательно. Без единого шанса на самообман. ​В этом жестоком уравнении из трёх человек выбыть должна была только одна переменная.       ​Страх ушёл. Его место заняла звенящая, безупречная пустота. Когда решение принято, эмоции отключаются за ненадобностью. Остаётся только чёткий, последовательный алгоритм действий.       Хотя нет. Это была ложь. Я не могла полностью отключить чувства.Родители. Мысль о них обожгла изнутри острой, почти невыносимой тоской. Все эти полгода изоляции именно мысли о них, об их тепле и поддержке держали меня. Так почему же я не держусь за них сейчас? Почему не пытаюсь вырваться и вернуться домой? Ответ был беспощадным, разрывающим сердце на части страх за их жизни. ​      Где гарантия, что если я вернусь, родители будут в безопасности? Синдикат не прощает провалов, и те люди, которые нашли нас здесь, в Португалии, действуют безжалостно. Мои родители станут идеальным рычагом давления, первой мишенью для мести — хоть для синдиката, хоть для внешних врагов Джонатана.       И ещё. Я хорошо знала, как работает наша система. Если я вернусь в Нью-Йорк, меня ожидает не спокойная жизнь с семьей, а процессуальный ад. Расследование похищения офицера полиции. Допросы под присягой. Отдел внутренних расследований, ФБР, пресса... Списать всё на «потерю памяти» не выйдет — криминалисты и психологи УСБ раскусят меня на первом же правильном вопросе. Мне придется давать показания.       ​И главное — кому-то сверху обязательно захочется, чтобы я молчала. Джонатан слишком глубоко завязан на теневые структуры, и мое возвращение сделает меня ключевым, а значит — смертельно опасным свидетелем. Если верхи или остатки синдиката решат зачистить концы, первой мишенью для давления и мести могут стать мои родители.       Я поднялась с кровати и начала нервно ходит из угла в угол по комнате, обхватив себя руками за плечи. Мысли путались, сменяя одна другую. Нужно сделать это скорее. Сегодня. Сейчас. Пока я ещё не успела передумать, и между нами ничего не произошло. Если я засомневаюсь, дам себе отмрочку хоть на день, если поддамся этой отравляющей, дикой тяге — я уже никогда не смогу очиститься. ​Мне нужно оружие. Мне нужен его запасной Glock 19.