3. Безнадёжно, бесповоротно, без срока и без возможности забыть

      — Грейнджер, беги, чёрт возьми! — голос Драко сорвался, дрогнул, будто в нём смешались ярость и отчаяние.       — Ты сильно ошибаешься, Малфой, если думаешь, что я струшу! Что я сбегу! — выкрикнула Гермиона, чувствуя, как адреналин обжигает горло.       Он резко дёрнул её за рукав – так сильно, что она едва удержалась на ногах. Драко почти тащил её по коридору, будто боялся, что она в любую секунду исчезнет. Перед ними, словно откликнувшись на его безмолвный зов, распахнулась дверь Выручай-комнаты.       Он толкнул её внутрь – не грубо, но с отчаянным напором, будто спасал от надвигающегося пламени.       — Не трогай меня! — Гермиона уже выхватила палочку. — Не смей!       Драко остановился – растрёпанный, бледный, с расширенными от страха зрачками.       — Тёмный Лорд убивает маглорождённых, Грейнджер! — выкрикнул он. — А ты, между прочим, подруга Поттера! Ты хоть понимаешь, что будет, если тебя схватят?!       Не тон… не слова… Её пробил холод, когда она увидела его глаза. Их наполнил тот самый первобытный страх – настоящий, живой, рвущийся наружу. Страх за неё. Она попыталась дышать ровнее, отгоняя воспоминания – те, что врывались резкими вспышками: серые стены, холод, голос Беллатрисы… Она сглотнула, вернув себя в настоящее.       — Скажи это слово, Малфой! Ну же! — голос её сорвался. — Ты же так любил его! Я ведь грязнокровка!       — Салазар, Грейнджер… — прошипел он, отворачиваясь.       Драко провёл руками по волосам, будто хотел вырвать их, будто от боли некуда было деться.       — Какая тебе разница до грязнокровок? — она шагнула ближе. — Какое тебе вообще дело, Малфой?       Он рванул к ней резко, схватил за руки. Они оказались так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. С момента Святочного бала они не были так близко друг к другу. С того самого бала, когда она сбежала в слезах… а он пошёл за ней.       — Мне плевать! — его голос дрожал. — Мне абсолютно плевать, Грейнджер, на грязнокровок, на твой святой Орден, на Поттера, на Волдеморта, на Пожирателей… — он сделал вдох – глубокий и ломкий. — Но мне не плевать на тебя.       Он резко задрал рукав рубашки. На коже проступила тёмная, болезненно отчётливая змея.       — На моей руке метка. И ты это знаешь. Ты можешь сколько угодно убеждать остальных, что это слухи… но мы-то знаем правду.       Гермиона едва заметно вздрогнула. Метка была уродливой и казалась живой, будто дышала. Драко смотрел на неё так, словно обнажал не руку, а душу.       — Я принял грёбаную метку, чтобы защитить тебя! Чтобы ты была в безопасности! — выкрикнул он, голос сорвался на хрип.       Она заморгала, глядя на него. На то, как он срывается, как кричит, как ему больно.       — Почему? — едва слышно спросила она.       Он усмехнулся – горько, почти беззвучно.       — Потому что я дурак, Грейнджер. Потому что я… безнадёжно, бесповоротно, без срока и без возможности забыть влюблён в тебя.       Она не поняла, как это вышло, не отдала себе отчёта. Просто… её губы коснулись его, тёплые, резкие и смелые. Она чувствовала то же самое – давно, страшно, глубоко. На прощание она прошептала, моргая, чтобы не расплакаться:       — В Ордене ты сможешь защитить меня лучше, чем оставаясь там.       Он фыркнул, неохотно разжимая руки.       Прошёл месяц. Всего месяц, но для Гермионы он тянулся, как бесконечное затишье перед бурей. Дождливым вечером, когда серый свет падал на пол Площади Гриммо, раздался резкий стук в дверь. Она открыла её и замерла. На пороге стояли трое: Нарцисса Малфой – холодная и безупречная, Теодор Нотт – спокойный, будто всё происходящее его не касалось, и Драко. Он стоял чуть впереди остальных, руки в карманах, как будто это был обычный визит, а не переворот всех миров.       И когда он увидел её, уголок его губ дёрнулся вверх в той самой фирменной ухмылке, от которой ей всегда хотелось одновременно ударить его и поцеловать.       — Я здесь, Грейнджер, — сказал он негромко, но уверенно. — В твоём святом Ордене.       Он шагнул ближе. Его глаза были усталыми, но взгляд твёрдым.       — Теперь ты не имеешь права умереть.       Гермиона открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но горло сжало. Она только выдохнула – коротко и сбивчиво. И впервые за долгие месяцы почувствовала, как внутри что-то теплеет, медленно оттаивая.       — Что тебе снилось? — голос Драко раздался слишком близко.       Она резко открыла глаза. Он лежал справа от неё на кровати, растянувшись, как у себя дома, руки за головой, спокойный и нагло довольный.       — Ты говорила во сне, — продолжил он, приподнимая бровь. — Кричала: «Малфой!»… «Малфой, отпусти!» Надеюсь, я делал что-то очень непристойное.       Гермиона вскинулась, гневно сузив глаза, и метнула в него подушку. Та пролетела сквозь него, не замедлившись ни на секунду. Драко расхохотался – звонко, почти мальчишески – и, всё ещё считая себя ужасно смешным, выбежал из спальни.       Гермиона вскочила, раздражённо выругалась и побежала за ним. Но он, конечно, уже стоял на кухне, преграждая ей путь к бутылке воды.       — Сдвинься!       — Нет, — он ухмыльнулся, расправляя плечи. — Боюсь, Грейнджер, ты сегодня слишком агрессивная, чтобы подпускать тебя к жидкостям.       Она сквозь стиснутые зубы протянула руку… прямо сквозь него. И схватила воду. Драко тихо выдохнул, и вдруг… его голос стал мягче – трогающе искренним:       — Грейнджер… я же не хотел ничего плохого. Тебе приснился кошмар?       В его голосе было столько заботы, что мурашки пробежали по её коже. Ещё пару дней назад она думала, что сходит с ума. Что всё это – бред. Но сейчас… сейчас она готова была терпеть что угодно, лишь бы он говорил, шутил, стоял рядом, просто смотрел на неё.       Но один вопрос не отпускал. Резал изнутри. Если он всего лишь плод её сознания… Если он – галлюцинация… Как он может слышать её во сне? Разве он не должен просто знать, что именно ей снится? Она покосилась на него и, наконец, ответила хриплым, усталым голосом:       — Лучше бы это был кошмар…       Гермиона медленно провела ладонью по полке, словно перед ней был не просто ряд книг, а живые свидетели её собственного смятения. Чары пространственного расширения позволяли скрывать внутри полки гораздо больше томов, чем можно было представить, и каждая книга казалась ей единственной ниточкой, способной вернуть ощущение контроля.       Она аккуратно сняла несколько тяжелых изданий по маггловской психологии, ментальной магии и колдомедицине. Переложив их на диван с помощью левитации, Гермиона опустилась рядом и раскрыла первую книгу, будто боялась потерять хоть секунду, которая могла приблизить её к истине.       Драко молчал. Он стоял позади, прислонившись к спинке дивана и наблюдая за каждым её движением. Его взгляд был внимательным и скрытно встревоженным, хотя он пытался сохранять свою обычную насмешливую невозмутимость.       Листая страницы, Гермиона с каждым новым абзацем ощущала, будто вокруг неё сгущается воздух. Психические разрывы. Сенсорные галлюцинации после травмы. Посттравматический стресс. Рассогласование восприятия. Все эти термины, будто холодные металлические пластины, ложились ей на грудь, затрудняя дыхание.       — Тебе стоит хотя бы немного поесть, — напомнил Драко, произнося это мягче, чем обычно.       — Молчи, — выдохнула она, даже не поднимая взгляда.       Он не обиделся, не сделал шага назад, не исчез. Казалось, он понимал, что её резкость ­– это лишь отражение ужаса, который она тщетно пытается уложить по полочкам.       Гермиона пролистала ещё несколько глав, пока наконец не закрыла книгу и не позволила ей тяжело упасть на диван. Снова та же пустота, те же расплывчатые диагнозы, ни один из которых не объяснял главного: почему её "галлюцинация" ведёт себя настолько осмысленно, будто обладает собственным сознанием. Почему он реагирует на её боль, почему помнит то, что знал настоящий Драко, почему кажется живым. Она положила локти на колени и уткнулась лбом в ладони. В голове стучал один и тот же вопрос: "Если это не галлюцинация, что же тогда происходит со мной?"       — Грейнджер, — повторил Драко уже более настойчиво. — Тебе действительно нужно что-нибудь съесть. Твоё упрямство скоро станет опасным даже для тебя самой.       Но именно этот легкий оттенок беспокойства в его голосе лишь ещё сильнее раздражал её, потому что он подтверждал то, чего она боялась признать: она верит ему. Верит настолько, что готова воспринимать его переживания как реальные.       Она резко поднялась, будто желая вырваться из собственных мыслей, и направилась на кухню. Шаги давались тяжело – не от усталости, а от внутреннего напряжения, которое, казалось, тянуло вниз каждую мышцу.       Гермиона открыла шкафы, проверила холодильник, перебирая продукты не столько ради еды, сколько чтобы занять руки. Драко стоял чуть поодаль, терпеливо дожидаясь, пока она позволит себе хоть что-то съесть.       Его взгляд упал на зелёное яблоко, оставшееся со вчерашнего вечера. И именно в этот момент ей в голову пришла мысль – простая, почти детская, но способная хоть ненадолго отвлечь её от удушающего напряжения.       Она обернулась и подняла яблоко двумя пальцами:       — Хочешь?       Драко скрестил руки на груди и нахмурился так, будто предчувствовал подвох.       — Даже не думай, — предупредил он.       Она улыбнулась неожиданно широко – слишком задорно, чтобы это не выглядело вызовом.       — Поздно.       И, не сводя с него взгляд, она медленно, подчёркнуто демонстративно откусила яблоко. Сочный хруст наполнил кухню, а кислота тут же обожгла язык настолько резко, что по коже пробежали мурашки. Лицо предательски исказилось, но Гермиона продолжала жевать, будто желая доказать сама себе, что хотя бы эту ситуацию держит под контролем.       Драко самодовольно, но с почти незаметной ноткой тепла ухмыльнулся.       — Безусловно, восхитительное зрелище, — протянул он. — Скажи честно: вкусное?       Она едва не закашлялась от кислоты, но упрямо сглотнула:       — Ужасно кислое… Мерлин, это пытка. Как ты вообще способен это есть?       Он открыл рот, собираясь вернуть что-то язвительное, но в следующую секунду она замерла. Мысль, вспыхнувшая в памяти, ударила острее любой кислоты. Он действительно любил такие яблоки. Он ел их на переменах, таскал в подземелья, швырял ими в Крэбба. Это была слишком реальная деталь, слишком точная, слишком… его. Только вот всё это в прошедшем времени.       Гермиона опустила взгляд. В груди поднялась волна стыда за эту маленькую глупую шалость, которая неожиданно стала напоминанием о том, что он больше не живёт во плоти. Драко заметил перемену в её выражении лица и неожиданно смягчился.       — Иногда я их действительно ел, — сказал он уже спокойно, — но чаще мы уносили их в подземелья. Знаешь, Тео мог превратить любое яблоко в довольно приличный алкоголь.       Он усмехнулся.       — Признаться, иногда даже Уизлетта приходила. Хотя ты, конечно, считаешь, что в Хогвартсе все только и делали, что соблюдали правила.       Гермиона приподняла брови. Она не ожидала услышать подобное от человека, который когда-то был воплощением дисциплины и надменности.       — Вы действительно устраивали вечеринки? Прямо в Хогвартсе?       — О, Грейнджер… — Драко рассмеялся легко и искренне, как будто сбросил с плеч тень. — Ты даже не представляешь, как много в школе происходило за пределами твоих учебников.       Не успев удержаться, она тоже улыбнулась – тихо, почти незаметно, но впервые за долгое время искренне. Она села за барную стойку, налила себе чай и сделала небольшой осторожный глоток.       — Хорошо, — произнесла она мягко. — Тогда расскажи. Как всё это выглядело? Что я никогда не замечала?       Глаза Драко вспыхнули живостью, и он начал говорить – с жестами, с яркими образами, с легкой, почти мальчишеской бравадой. Его рассказы наполнили кухню непривычным теплом, от которого тяжесть в груди Гермионы наконец ослабла.