7. Где ты был, брат ?

      Как всегда трогательно нежная и с ним неизменно робкая, Гермиона спала. В такие мгновения он любил её особенно остро, с той болезненной теплотой, которую сам себе редко позволял.       Ещё в штабах Ордена, когда они возвращались с невыполнимых заданий, она до последнего держала глаза открытыми. Медово-карий цвет гипнотизировал его, а на его неизменный вопрос, почему она не спит, девушка отвечала одно и то же: что хочет видеть его лицом перед собой в тот момент, когда либо уснёт, либо умрёт.       Вчера он предупредил её, что будет вынужден исчезнуть на некоторое время. Гермиона натянуто улыбнулась, расправила плечи и произнесла привычное «всё хорошо». Он не поверил ни единому слову. Он видел ложь в том, как резко она вдохнула, как напряжённо вскинулась грудная клетка, и особенно в том, как, засыпая, она снова не закрыла глаза до самого рассвета.       Он стал хранителем её сна, хранителем той тончайшей, местами изуродованной души, что ещё оставалась у неё. Он больше не прикасался к ней, хотя Гермиона порой настойчиво тянулась к нему сама. Сначала он должен был понять причины всего, что с ними происходит. Он был уверен: скажи он ей правду – она сначала попыталась бы ударить его, а затем, забыв обо всём: сне, еде, собственном теле – ушла бы в чтение, исследования, в поиск любого, даже безумного, выхода. И она нашла бы его. Другая Гермиона ведь нашла. Но чем дольше он пребывал в этом мире, тем отчётливее видел различия между ними. Грандиозные, точные и неоспоримые. Те особенности, что принадлежали только его Грейнджер и не повторялись ни в одном жесте других людей. Даже если кто-то закусывал губу, заламывал пальцы или покачивался от нервов на месте – это всегда было иначе. Совершенно иначе. Потому что в каждом её движении – в дыхании, улыбке, слезе – была именно она. Гермиона. Та, которую он знал, и та, которую вряд ли когда-нибудь сможет забыть.       Драко ещё ни разу не встречал человека настолько живого, настолько яркого, настолько наполненного огнём – даже в мгновения, когда смерть приближалась к ней почти вплотную. Он осторожно вышел из спальни, словно действительно боялся разбудить её одним лишь прикосновением ступней к полу. Солнце поднялось всего час назад, и в гостиной уже царила странная, почти бесцветная серость – холодная, унылая, но зато светлая.       Этот холод давно перестал затрагивать его, но он всё равно закрыл глаза, представив нужное место, надеясь, что та, кого он искал, всё ещё находится там.       Мягкий снег оказался под ногами – холодный, но не издающий ни звука. Он прошёл к виду заброшенного дома, однако стоило пересечь порог, как он ощутил знакомое, уютное присутствие хозяйки.       Полумна Лавгуд стояла на кухне, помешивая что-то в высокой кастрюле. Её палочка лежала где-то среди хаоса посуды, резных ложек и стопок булочек, которые были сложены на кухонном острове самым неаккуратным образом. В воздухе висели светящиеся огоньки – магические светлячки, так напоминающие ту магловскую гирлянду из дома Грейнджер.       Он с удивлением наблюдал за безумной, живой, лёгкой Лавгуд: она кружилась на одной ноге всякий раз, когда тянулась за нужным предметом. Это неожиданно возвращало его на несколько лет назад – в дом на площади Гриммо, где Луна готовила ужин под недовольные вздохи Молли Уизли, скрещивающей руки на груди и прожигающей всех взглядом. Луна была единственной, кто смог подружиться с Кикимером, и старый, сварливый эльф позволял прикасаться к своим драгоценным котлам и сковородам только ей, доводя Молли до праведного гнева. По утрам там нередко раздавались крики и вспышки заклинаний – безобидных, но громких.       Как неожиданно сильно сейчас ему хотелось, чтобы рядом за столом сидела Гермиона с чашкой слишком горького кофе, спорила с Уизли о следующей стратегии, хмурила брови, покусывала губу…       — Подожди ещё немного! Если я отвлекусь, карамель пригорит! — пропела Луна, не оборачиваясь.       Он даже не удивился – только испытал облегчение: она видит его.       — Полоумная Лавгуд, ты забыла, что умеешь пользоваться магией? — тихо усмехнулся он.       Она развернулась, держа в руке длинную деревянную ложку, и всмотрелась в него белёсыми глазами. Они стали намного светлее, чем он запомнил: раньше они напоминали туман, плотный и нежный, теперь же казались залитыми молоком. Дар прорицания всегда требовал свой счёт. Луна заплатила слишком высокую цену: каждый прогноз Ордена исходил от неё. Она слишком часто обращалась к рунам и шарам, так глубоко погружалась в сознание, что иногда падала прямо на ходу. Её глаза всегда плакали – не от боли, а от перенапряжения.       — Лишь тебе позволено называть меня так, Дракон Малфой, — она улыбнулась и вернулась к кастрюле, аккуратно переливая карамель в стеклянную банку. — Но я скучала по тебе. Тот, другой Драко, был ещё более непереносимым снобом, чем ты.       — Ты знала? — спросил он, прислушиваясь к её словам.       Луна всё же призвала палочку, и грязная посуда взлетела в раковину.       — Вопрос прозвучал обидно, тебе не кажется? — мягко заметила она.       Драко подошёл ближе, опершись о столешницу. Луна, оказывается, совсем не изменилась – и это неожиданно успокаивало. Он пришёл за ответами, но на мгновение забыл об этом, просто наблюдая за странной, пугающе мудрой девушкой, которую когда-то по праву называл своей подругой.       — Ты делаешь успехи. Я и правда думала, что Рональду не жить после того, что он совершил, — заметила она, раскладывая десерты.       — Я ещё не решил, — буркнул он. — И перестань подсматривать всё подряд.       Луна пожала плечами, выставляя на стол две тарелки. Он отлично понимал: вторая посуда не предназначается для него. И пока он размышлял, откуда именно тянется этот немой вопрос, в коридоре раздались шаги.       Он смотрел на Тео и чувствовал, как внутри него медленно, тягуче поднимается ярость – как густой дым, заполняющий грудь. Но под дымом, под обжигающей злостью жила другая, куда более опасная эмоция – боль. Та самая, которую он привык прятать, забивать, давить, делать вид, что её нет.       Как он мог?       Как он посмел так легко исчезнуть?       Он слышал собственные мысли слишком отчётливо, будто говорил их вслух. Тео. Чёртов Теодор Нотт. Его друг, его почти-брат, человек, который всегда был рядом – до тех пор, пока рядом быть не стало по-настоящему важно.       Драко едва заметно сжал кулаки – не от злости даже, а от бессилия. Столько пережитого, столько общих ночей в штабе, запах пороха, хриплые смешки после вылазок, виски, которым они подкармливали Золотое Трио, пытаясь научить Грейнджер «правильно пить». И все эти моменты вспыхивали в голове один за другим, раскалывая его изнутри.       Где ты был, Тео? Где ты был, когда она задыхалась от боли?       Когда Гермиона боялась закрыть глаза. Когда она просыпалась, сжимая челюсть так, что кровь отступала от губ. Когда она – такая сильная, такая несгибаемая – не знала, к кому обратиться.       Где был ты, брат?       Ему хотелось сказать это вслух. Закричать. Ударить так, чтобы тот понял, насколько он зол. Возможно, он бы сломал ему нос. Затем бы вправил его и возможно сломал снова.       Он чувствовал, как внутри что-то ломается, будто трещина по стеклу, которая медленно ползёт всё дальше. Ведь если бы ситуация была противоположной: если бы Тео потерял Луну, если бы его мир рухнул, Драко бы был там. Он знал это. Он не позволил бы другу падать в одиночку.       И всё же что-то в его лице, в том коротком мгновении, когда взгляд Нотта изменился, когда он будто чувствовал, что Драко стоит рядом… что-то в этом мгновении напоминало прежнего Тео. Того, кто знал Малфоя лучше, чем он сам.       И эта мысль обжигала сильнее гнева. Он чувствовал, что, если бы мог сейчас схватить Нотта за ворот, встряхнуть, заставить посмотреть в глаза, он бы сказал лишь одно:       «Ты был обязан её не бросать».       Но он стоял здесь один, между прошлым и настоящим, в полупрозрачном снежном воздухе Луны, и всё, что оставалось, – это глухая ярость, обмотанная вокруг сердца, словно стальной трос.       — Любовь моя, — мягко произнёс Теодор, обнимая Луну, — с кем ты разговариваешь?       Она посмотрела на Драко и улыбнулась:       — Не знаю. Он кажется слишком потерянным, чтобы быть тем, кого я знала раньше.       Драко резко сглотнул. Взгляд Тео, словно ощупывая пустоту, остановился в том же месте – будто он чувствовал, хотя и не мог увидеть. Его скулы напряглись, глаза сузились. Он поцеловал Луну в висок, взял тарелку, положил на неё несколько пирожных.       — Я поем в спальне, дорогая, — он задержал взгляд на пустоте ещё секунду, словно надеялся развидеть призрак, а затем ушёл.       Луна, словно ничего не произошло, села и откусила кусок лимонной выпечки, потом взяла шоколадный маффин, залив его карамелью, и прикрыла глаза от удовольствия.       — Что ты собираешься делать? — спросила она небрежно.       — Я надеялся, ты мне скажешь…       Она наклонила голову, словно кошка, изучающая мир.       — А что ты сделаешь, если тьма в ней окажется сильнее того света, что ещё связывает вас?       Драко молчал. Её слова звучали бредово, но чем дольше он обдумывал их, тем яснее понимал: Луна права.       — Ты знаешь, какое заклинание применила другая Грейнджер?       — О, об этом знает только она. И сомневаюсь, что даже наша Гермиона смогла бы разгадать этот узор. Они… слишком разные.       Конечно, Драко знал это. Именно поэтому и скрывал правду. Именно поэтому сейчас стоял здесь.       Он посмотрел в сторону, куда ушёл Тео, и прошептал:       — Почему? Почему он ничего не сделал?       Луна вздохнула:       — Если бы погибла Гермиона… как часто ты хотел бы видеть Гарри? Как напоминание о том, что её лучший друг не смог сохранить ей жизнь?       Фраза прозвучала так спокойно, так очевидно, что у него на мгновение перехватило дыхание. Тео не был предателем. Он был таким же сломанным. Он тоже потерял друга.       Злость не исчезла, но в ней появилась крошечная, почти незаметная капля понимания.       Луна поднялась, создала небольшую корзинку и аккуратно сложила в неё десерты. Взмах палочки – и сова, влетевшая в окно, ухватила корзину клювом.       — Тебе пора. Она скоро проснётся.       — Ты так и не сказала мне, что делать, Луна.       Она улыбнулась – и на мгновение её глаза стали прежними, голубыми, ясными.       — Ты просто не услышал.