Глава 3:Искра перед бурей

Тяжелая, гнетущая тишина воцарилась на поляне после того, как смолкли последние, отравленные горечью слова Врана. Она была гуще дыма после дуэли и тяжелее свинца. Люциан стоял, ощущая, как каждый мускул его тела напряжен до предела, а в груди пылает холодный огонь отчаяния и ярости. Он чувствовал на себе взгляд Августа–не упрекающий, но устало-согласный, и видел краем глаза, как Лион, не скрывая, сжимает рукоять своего револьвера так, что костяшки пальцев побелели. Воздух, еще недавно наполненный магическим напряжением, теперь был пропитан горьким осадком окончательного провала. Доверие, тот хрупкий мост, что они попытались перекинуть через пропасть прошлых лет, рухнул, не выдержав первого же испытания. Люциан медленно, с трудом разжимая челюсти, выдохнул. Пламя, вечно тлевшее в его груди и проявлявшееся в багровом свечении левого глаза, вспыхнуло ярче. Он повернулся к спутникам, и его голос, охрипший от сдерживаемых эмоций, прозвучал с новой, стальной решимостью, выкованной в горниле этого отказа. —Значит, так. Ждать, пока этот упрямый чародей одумается–все равно что подставить горло под нож Грегора и попросить поторопиться. Его покой дороже ему целого мира. Что ж, пусть наслаждается им, пока древнее зло не обратило его священные рощи в пепел, а кости–в пыль. Мы найдем проводник сами. Август, –он перевел взгляд на кузнеца, —в старых легендах, тех, что мы слышали у костров, упоминался картограф. Морвен, кажется? Живет отшельником у подножия Рваных Гор. Говорили, его карты–не просто чернила на пергаменте, а слепки с самой памяти земли. Август, тяжело опираясь на свою массивную механическую руку, издал негромкий скрежещущий звук. Его лицо, изборожденное морщинами и шрамами, было мрачным, а глаза, привыкшие видеть скрытые изъяны в металле, смотрели куда-то вглубь себя. —Слышал, –его голос был низким и глухим, как стук молота о наковальню. —Старик Морвен. Давно отгородился от мира. Ходят слухи, что он разговаривает с ветром и читает пути по звездам, даже когда небо затянуто тучами. Но дорога к нему не близка, и гостеприимством он не славится. Вряд ли наш визит вызовет у него радость. —Выбора у нас нет, –отрезал Лион, его слова прозвучали резко и быстро, как выстрел. Он не смотрел на них, его взгляд был прикован к хижине Врана, словно он силой воли пытался спалить ее дотла. —Мы будем сидеть здесь и упрашивать этого труса, пока Грегор не придет и не прикончит нас самих? Или, что более вероятно, пока мы не прикончим друг друга? Мы идем. Сейчас. Пока у нас еще есть хоть капля сил и тень надежды. И они пошли. Путь к Рваным Горам занял несколько долгих, изматывающих дней. Пустошь, некогда знакомая и почти родная в своей суровой неприхотливости, менялась на глазах, и это изменение заставляло сжиматься сердце Люциана. Воздух, всегда напоенный запахом пыли, полыни и нагретого камня, теперь нес в себе едкую, чужеродную ноту–смесь гари, расплавленного метала и чего-то кислого, что разъедало легкие. Трава под ногами была не просто пожухлой; она чернела и рассыпалась в прах, словно тронутая вековой порчей. Деревья стояли голые, обугленные, их скелетообразные ветви простирались к небу в немом укорении. То тут, то там они натыкались на останки поселений–почерневшие срубы, оплавленное стекло, безмолвные колодцы. Следы Грегора. Каждая такая картина была для Люциана ударом кинжала, болезненным напоминанием о цене их промедления, о масштабах угрозы, которую один из них когда-то недооценил. Деревушка, где, по слухам, доживал свой век Морвен, оказалась не просто заброшенной. Она была мертва. Казалось, жизнь покинула ее много десятилетий назад. Покосившиеся хижины тонули в объятиях агрессивного дикого винограда и цепкого колючего кустарника, дорожки между ними полностью исчезли под наносами времени и земли. Лишь одно строение, сложенное из грубого, почерневшего от непогоды камня, подавало признаки обитаемости: сквозь пыльное, затянутое паутиной окно пробивается тусклый, мерцающий огонек. Воздух вокруг был неподвижен и густ, пахнувший старой бумагой, сухими травами и чем-то еще–горьковатым, как полынь, и сладковатым, как тлен. Дверь, когда они попытались ее отворить, с пронзительным скрипом поддалась, словно нехотя впуская чужаков в свое уединение. Внутри свет был чуть ярче, исходя от десятка масляных ламп, расставленных на грубо сколоченных полках, которые ломились под тяжестью свитков, фолиантов и разложенных карт невероятной детализации. В центре этой бумажной вселенной, склонившись над огромным листом пергамента, испещренным причудливыми линиями, значками и письменами на забытых языках, сидел старик. Его седая борода, длинная и спутанная, падала на грудь, а когда он поднял голову, Люциан увидел его глаза. Глубоко посаженные в орбитах, они горели почти неестественной, пронзительной ясностью, словно видели не только то, что перед ними, но и то, что было, и то, что только могло быть. Этот взгляд медленно, без суеты, скользнул по каждому из них, будто снимая мерку с их душ, взвешивая груз их оружия, шрамов и невысказанных обид. —Я знал, –произнес Морвен. Его голос был тихим, хрипловатым, как шелест перекати-поля, но каждое слово обладало кристальной четкостью, нарушающей гнетущую тишину хижины. —Что рано или поздно тропы этого гибнущего мира приведут вас к моему порогу. Искатели утраченных дорог. Беглецы от тени, что ложится на землю. –Он медленно отложил в сторону перо с почтительным видом, как расстаются с дорогим другом. —Знаю и за чем вы пришли. Стучались в двери того, кто заперся в своей гордыне. Не нашли отклика. И теперь ищете то, что не должно быть обретено без самой веской из причин. Люциан, превозмогая усталость и нетерпение, жгущей змеей клубившееся в нем, сделал шаг вперед. —Старец, мир, каким мы его знали, умирает. Нам нужен всесторонний проводник. Только он может указать тропу к Грегору и… к другим. К тем, кто когда-то стоял с нами плечом к плечу. Без него–всему конец. Ты можешь помочь нам? Морвен долго смотрел на Люциана, и тому казалось, что этот древний взгляд проникает прямо в его душу, видя там и тлеющее пламя, и груз вины, и отчаянную надежду. Потом взгляд картографа скользнул на Августа, замершего перед замысловатым узором на одной из карт, будто читавшего в нем судьбу, и наконец остановился на Лионе, от которого исходила почти осязаемая аура опасности и нетерпения. Старик вздохнул, и этот звук был похож на шелест осенних листьев под ногами. —Помочь? –На его иссохших губах на мгновение мелькнула беззвучная усмешка. —Дать вам в руки инструмент, что укажет путь к самому Дьяволу пустоши? Позволить вам потянуть за ниточку, что, быть может, приведет к развязке всей этой саги? Да. Могу. Но знайте, идущие к гибели, дорога к нему–не прогулка под луной. Это испытание. Испытание вашей веры–не в богов, а друг в друга. Испытание вашей решимости,готовы ли вы заплатить цену, которую потребует древняя сила? Цену, что может оказаться куда выше, чем ваши жизни. –Он протянул руку, тонкую и жилистую, к одной из полок и снял узкий кожаный футляр, покрытый пылью времен. Из него он извлек свиток, не новый, но прочный, скрепленный шнуром из темной, потрескавшейся кожи. —Вот ваш компас в царстве теней. Карта ведет к пещере Вечного Шёпота, что зияет в самом сердце этих гор. Там, в самых глубоких, забытых миром недрах, хранится артефакт–сердцевина того проводника, что вы ищете. Но берегитесь. Пути туда стерегут не только тени прошлого. Сама пещера… она живая. Она дышит. Она чувствует тех, кто в нее входит. И проверяет их. Люциан взял свиток. Пергамент был на удивление прохладным и шершавым на ощупь, словно кожа какого-то доисторического существа. Он почувствовал под пальцами слабую, едва уловимую вибрацию, словно от далекого сердцебиения. —Спасибо тебе, старик. —Не благодарите, –Морвен покачал головой, и его глаза снова стали непроницаемыми, как поверхность лесного озера в безветренную ночь. —Благодарность–роскошь для тех, кто ступает на тропу, ведущую в никуда. Идите. И помните мои слова: то, что вы ищете, уже ищет вас. И то, что оно в вас откроет, может оказаться страшнее любой внешней тьмы. Они вышли из хижины в сгущающиеся сумерки. Воздух снаружи был тяжелым и неподвижным, словно сама природа затаила дыхание в ожидании. Люциан развернул карту. При свете угасающего дня линии, нанесенные темными, почти чернильными чернилами, казалось, шевелились, извивались, указывая вглубь мрачных, зубчатых пиков Рваных Гор. Острая, как лезвие бритвы, надежда смешалась в его душе с гнетущим, холодным предчувствием. —Вперед, –просто сказал Люциан, туго сворачивая свиток и убирая его за пазуху. —Пока еще есть свет, чтобы видеть дорогу. Тишина, воцарившаяся на поляне после ухода троицы, была гулкой и неестественной. Даже духи леса, всегда незримо присутствовавшие на периферии сознания Врана, словно затаились, прислушиваясь к эху только что отгремевшего конфликта. Вран сидел не у костра–разводить его в таком состоянии души не было ни сил, ни желания,а на пороге своей хижины, спиной к теплой, грубо отесанной древесине, лицом к темнеющему, погружающемуся в ночь лесу. В его руках покоился посох, и пальцы машинально скользили по его шершавой поверхности, ощущая знакомые резные узоры и холодную гладь вкрапленных в дерево камней. В очаге позади него угли давно погасли, оставив после себя лишь горьковатый запах пепла. Слова Люциана, произнесенные с той хриплой, отчаянной убежденностью, снова и снова всплывали в его памяти, как навязчивые духи, не дающие покоя: Грегор уничтожит и твой лес, и твой покой, поверь мне!... Иначе не будет ничего! Ни твоего леса, ни твоего покоя! Он отчаянно не хотел верить. Годы, десятилетия уединенной жизни ушли на то, чтобы выстроить здесь, в сердце леса, свою крепость. Не из камня и дерева, а из рун, начертанных на камнях и стволах, из договоров, заключенных с духами земли, воздуха, древних деревьев. Это место было его святилищем, его убежищем, неприступным для обычных угроз этого мира. Но Грегор… Грегор не был обычной угрозой. Он был стихией, пробудившимся кошмаром, древним, как сама планета, и пожирающим все на своем пути. Духи шепчут о страхе, –пронеслось в голове Врана, –о тени, что гасит их тихие голоса один за другим. Было ли его нежелание видеть это ложью? Самообманом? Жалкой попыткой спрятаться за иллюзией безопасности, пока мир за стенами его леса рушится? Почему он отказал? Гордыня? Да, несомненно. Уязвленное самолюбие. Боль, которую он носил в себе все эти годы. Видеть их снова–Люциана с его вечным, неизбывным грузом вины, Августа с его молчаливой, всепоглощающей тоской, Лиона… Особенно Лиона. Его слепая ярость, его примитивная угроза револьвером–все это всколыхнуло в Вране бурю старого, нестерпимого гнева. Тот же глупец с переоцененными амбициями, –пронеслось в голове с привычной, едкой насмешкой. Но сейчас, в гнетущей тишине ночи, эта насмешка обернулась внезапной, тошной горечью. Как же ты похож на меня, Лион, –подумал Вран неожиданно для самого себя. Горячий, неукротимый, готовый сжечь все дотла, лишь бы доказать свою правоту. Видеть в мире только черное и белое, только врагов и союзников. И тут же, словно удар бича, пришло воспоминание. Не из времен Пламени Пустоши, а из гораздо более ранних, почти стертых лет.Обитель Тайн. Холодные, отполированные временем каменные стены, запах сушеных трав и древнего пергамента. Он, шестнадцатилетний, только что в очередной раз с треском проиграл поединок иллюзий старшему ученику. Злость, жгучий стыд, яростное нежелание признать поражение кипели в нем, как яд. И его наставник, Вестник Морт, подошел к нему. Не стал ругать. Не стал утешать. Его голос, всегда такой спокойный и бездонный, как ночное небо, прозвучал тогда с леденящей стальной твердостью: Твой гнев, Вран,–тупая пика. Он слепит тебя, застилает разум, делает медлительным и предсказуемым. Пока ты не научишься видеть сквозь него, пока не поймешь, что истинная сила заключается не в извержении, а в абсолютном контроле, ты будешь лишь искрой, что вспыхивает и гаснет, а не ровным, всепоглощающим пламенем. И умрешь, так и не раскрыв и десятой доли того потенциала, что в тебе заложен. Тогда эти слова обожгли его, как раскаленное железо. Он ненавидел Морта в тот миг всеми фибрами своей юной души. Но позже… много позже он понял. Учитель видел в нем дар, огромный и необузданный, который мог зачахнуть под грузом неконтролируемых эмоций. Морт хотел, чтобы он стал лучшим, чтобы он не растратил себя понапрасну, не позволил гневу сжечь свой талант дотла. А что сделал я с Лионом? –мысль пронзила Врана острой, как игла, болью. Оскорбил. Унизил. Выставил его ярость на посмешище. Подлил масла в его и без того пылающее пламя. Не попытался разглядеть за этой яростью то же самое отчаяние, что глодало когда-то меня? Тот же животный страх–страх оказаться слабым, ненужным, неспособным повлиять на свою судьбу. Разве Лион, при всей своей тирании и жестокости, не был здесь, не рисковал всем, чтобы противостоять угрозе, что была куда сильнее их всех? Разве это не говорило о чем-то большем, чем просто жажда власти? Настоящая сила–это не только знания, но и мудрость понять, когда бороться, а когда–ждать, –пытался он убедить себя старой, заученной мантрой. Но сейчас она звучала пусто и фальшиво. Была ли это мудрость? Или просто удобное оправдание для трусости? Упрямства? Ждать чего? Пока Грегор придет и сожрет мою крепость по кирпичику, превратив в груду пепла? Пока те, кто… кто когда-то были братьями по оружию, пусть и изломанными, преданными и предавшими, погибнут из-за моего высокомерия? Внутри, под грудой старых обид, затвердевшей гордости и самозащиты, затеплилась крошечная, но упрямая искра. Не просто вера в свои силы, а нечто иное, забытое. Чувство ответственности. Или… остатки той самой связи, о которой с таким отчаянием говорил Люциан. Узы пламени, которые не смогла до конца разорвать ни измена, ни годы, ни взаимные упреки. Духи леса шептали ему, их голоса, обычно такие спокойные, теперь звучали тревожно, предупреждая об опасности на пути троих. О пещере, что была не просто дырой в скале. О ловушках, подстерегающих не только тело, но и душу. Он встал. Суставы затрещали, протестуя против долгой неподвижности, но само движение было выверенным и решительным. Он подошел к стойке у входа, где на резной подставке покоился его ритуальный головной убор–сложная маска птицы с раскидистым ореолом из перьев совы и ворона. Он взял ее, ощутив под пальцами знакомую шероховатость дерева и шелковистую гладь перьев. Пахло лесом, дымом давно отгоревших костров, временем. Он наложил маску на лицо, и мир сузился до двух прорезей для глаз. Крепко сжав кулаки, он почувствовал, как в ответ на его решение по жилам начинает струиться знакомая сила, магия предков, отзывающаяся на его зов. —Если я не выдвинусь сейчас, –прошептал он в гнетущую тишину, его голос звучал чужим и приглушенным под маской, но абсолютно твердым, —Грегор разрушит все. А они… они не справятся в одиночку. Они идут вслепую, прямо в пасть к древнему злу, даже не подозревая, какая бездна разверзается у них под ногами. И я могу… нет, я должен их оградить. Хотя бы попытаться. Пусть даже они никогда не узнают, что я был рядом. Он поднял Гнев Предков. Древнее дерево отозвалось на его прикосновение теплой, живой пульсацией. Вран шагнул за порог, оставив позади не кров и уединение, а иллюзию неприступного покоя. Лес молча принял его в свои объятия, тени сомкнулись за его спиной. Его собственная миссия, миссия искупления и долга, началась здесь, в сердцевине спящего леса, под безмолвным взором духов-предков. Он шел не для примирения–время для этого, возможно, безвозвратно ушло. Он шел, потому что понимал–его истинное место не в уединенной хижине, а в самом эпицентре надвигающейся бури, там, где решается судьба всего живого. Инстинкты, знание и смутное, новое для него чувство долга вели его по следам троих отчаявшихся людей. Путь, указанный картой Морвена, был сущим адом. Извилистые, едва заметные тропинки внезапно обрывались в никуда, перед ними зияли глубокие пропасти, наполненные мраком и шепотом подземных ветров. Узкие расщелины, в которые они протискивались, были темны, сыры и дышали затхлым, гнилостным воздухом, словно легкие спящего чудовища. Камень под ногами постоянно осыпался, заставляя их цепляться за холодные, скользкие выступы, рискуя сорваться в бездну. Воздух на высоте был разреженным и колючим, каждый вдох обжигал легкие ледяным холодом. Они шли почти без слов, берегу силы для главного, но напряжение между ними висело в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Лион шел впереди, его фигура, закутанная в развевающийся плащ, была напряжена, как тетива натянутого лука; его взгляд, острый и недоверчивый, сканировал каждый камень, каждую тень, выискивая невидимые глазу ловушки. Август, тяжело дыша, опирался на свой Молот Правосудия, его механическая рука с шипением сжималась и разжималась; глаза, привыкшие видеть малейшие дефекты в металле, искали скрытые механизмы или неестественные трещины в скалах. Люциан замыкал шествие, его Алый Прицел был наготове, а внутреннее пламя, вечный спутник и проклятие, отзывалось тревожными всполохами на каждый подозрительный шорох, на каждый странный отсвет на влажных стенах ущелья. Карта в его руке казалась живым существом; линии на ней пульсировали, то разгораясь тусклым багровым светом, то почти гасну, словно артефакт, к которому она вела, уже чувствовал их приближение и то ли манил, то ли предупреждал. Они вышли на узкий, опасный карниз, нависавший над глубокой, заросшей колючим бурьяном долиной, когда внезапно ветер, гулявший меж скал, донес до них звуки яростного боя. Это был не просто лязг стали или крики; это был оглушительный рокот, шипение расплавленного камня, грохот обрушающихся валунов и резкие, свистящие удары, перемежающиеся с глухими, полными боли стонами. Люциан резко поднял руку, сжимая ее в кулак,–универсальный сигнал к немедленной остановке и тишине. Все трое замерли, вглядываясь в долину, пытаясь разобрать в клубящихся облаках пара и пыли источник этого хаоса. Картина, открывшаяся их взорам, была одновременно величественной в своем разрушительном ужасе и душераздирающей. Посреди долины, в эпицентре клубов пара и фейерверка разлетающихся во все стороны искр, сражалось существо из кошмаров. Оно было ростом под два с половиной метра, и его тело состояло из раскаленной, переливающейся всеми оттенками оранжевого и желтого магмы, скрепленной и частично покрытой пластинами черного, как ночь, обсидиана, образующими подобие примитивной, но прочной брони. Каждый его шаг оплавлял землю, оставляя за собой дымящиеся следы; каждый взмах огромной, когтистой лапы вырывал из скал целые глыбы и швырял их с нечеловеческой силой. Жар, исходивший от чудовища, достигал даже карниза, на котором стояли герои, заставляя воздух колебаться и плыть перед глазами. Но монстр был не один. Против него, двигаясь с грацией и скоростью вихря, уворачиваясь от сокрушительных ударов и яростных плевков жидкого огня, сражался один-единственный человек. Его движения были молниеносны, почти нереальны для человеческого глаза. Он атаковал голыми кулаками, обернутыми в полосы грубой, пропитанной потом и кровью ткани, и при каждом ударе из его сжатых пальцев вырывались сгустки ослепительно-белого, чистого света, оставлявшие на каменной броне монстра глубокие, дымящиеся вмятины. —Акон… –выдохнул Август, и в его обычно глухом голосе прозвучали ноты изумления и тревоги. Он узнал характерный, ни на что не похожий стиль боя–идеальное сочетание нечеловеческой скорости и ударов, наполненных животворящей энергией солнца.Бегущий-за-солнцем. Но даже его невероятные способности были на пределе. Он явно был в обороне, его мускулистое тело было покрыто сажей и ожогами, одежда на плече тлела, а по лицу, мелькавшему в клубах пара, струилась струйка крови из рассеченной брови. Монстр, ревя от ярости, похожей на скрежет сдвигающихся тектонических плит, неумолимо наседал, его атаки становились все более бешеными и непредсказуемыми, методично разрушая склоны долины. Один особенно мощный удар, пришедшийся вскользь, чуть не настиг Акона; он едва успел отпрыгнуть, приземлившись неустойчиво и почти потеряв равновесие, его дыхание было сбившимся, прерывистым, лицо искажено гримасой боли и предельного напряжения. И в его глазах, на мгновение мелькнувших в сторону карниза, Люциан прочитал не животный страх, а горькую, отчаянную решимость и… глубокую, старую, как мир, боль. Решение созрело мгновенно, не требуя слов. —Ему конец! –проревел Лион, и его рука с молниеносной быстротой выхватила револьвер, словно этот кусок металла был продолжением его воли. —Так чего мы медленим?! –крикнул Люциан, вскидывая винтовку к плечу и пытаясь поймать на мушку хоть какое-то уязвимое место на пылающем гиганте. —Август, берем во фланг! Они ринулись вниз по крутому, осыпающемуся склону, спотыкаясь о камни и едва удерживая равновесие. Монстр, почувствовав вибрацию от их шагов и запах новой добычи, развернул свою уродливую голову в их сторону и испустил оглушительный рев, от которого задрожали скалы. Из его разверстой пасти вырвалась струя жидкого, белого от жара огня, хлестнувшая в сторону Лиона. Тот кубарем откатился в сторону, едва избежав смертоносной струи; пламя опалило край его плаща, и по воздуху поплыл едкий запах гари. Пули, выпущенные Лионом и Люцианом, со звоном отскакивали от обсидиановых пластин или с шипением вязли в раскаленной магме, не нанося существенного вреда, лишь сильнее разъяряя чудовище. Август, тяжело дыша и собрав всю свою мощь, с размаху занес свой молот. В этот удар он вложил не только силу своих могучих мышц и механической руки, но и всю накопившуюся за годы ярость, боль и отчаяние. Молот, описав в воздухе тяжелую дугу, обрушился на коленный сустав монстра. Раздался оглушительный, сухой треск–каменная броня не выдержала, треснула, и из-под нее брызнули во все стороны сгустки раскаленной магмы. Монстр зашатался, его рев стал пронзительным, полным не только ярости, но и настоящей, физической боли. Однако эта боль лишь придала ему свирепости. Он взмахнул здоровой, могучей лапой, сбивая Августа с ног и отшвыривая его, как легкую тряпичную куклу, на добрый десяток метров. Мастер-кузнец с глухим стуком ударился о скалу и замер, оглушенный и временно выведенный из строя. Акон, видя, что его бывшие товарищи, пусть и бывшие, рискуют жизнью ради него, воспользовался моментом. Собрав в кулак остатки своих колоссальных сил, он рванулся вперед. Его кулаки, окутанные ослепительным, почти слепящим сиянием, обрушились на треснувшую броню колена чудовища. Это был град ударов, быстрых, как молния, и невероятно мощных. Магма под броней бурлила и выплескивалась наружу, камень крошился и летел осколками. Монстр, издав протяжный, полный агонии вой, тяжело рухнул на бок, сотрясая землю мощным толчком. Но даже поверженный, он оставался смертельно опасен. Его хвост, длинный и гибкий, как бич из жидкого огня, с свистом метнулся к Акону, который, обессиленный и потерявший бдительность на долю секунды, не успел отреагировать. И в этот самый миг, когда казалось, что участь воина решена, все изменилось. С самой вершины скалы, нависавшей над долиной подобно каменному великану, словно сошел сам дух этого древнего места. Это был Вран. Он был без своей ритуальной маски, и его лицо, обрамленное длинными темными косами, было искажено гримасой предельной сосредоточенности. Его посох пылал изнутри насыщенным, ядовито-зеленым светом, от которого на камнях плясали зловещие тени. Он не кричал заклинаний. Он произнес одно единственное, древнее, гортанное слово, полное безраздельной власти над окружающим пространством. Воздух вокруг монстра сгустился, исказился, затрещал от напряжения. И внезапно вокруг пылающего гиганта возникли десятки, если не сотни, призрачных фигур–иллюзорных копий Акона, Люциана, Лиона, которые метались во все стороны, атакуя несуществующим оружием и издавая беззвучные крики. Иллюзии были настолько реальными, тактильными и шумными, что монстр, оглушенный болью и ослепленный яростью, немедленно рванулся к ним, забыв о своем настоящем противнике, яростно размахивая лапами и испепеляя пустоту. В это же мгновение Вран опустил свой посох, направив его навстречу чудовищу, и из навершия вырвался тонкий, изумрудный луч сконцентрированной энергии. Он не бил с грубой разрушительной силой; он с хирургической точностью вонзился в ту самую трещину в броне, что была оставлена молотом Августа и кулаками Акона. Там, куда попал луч, раскаленная магма мгновенно почернела, потеряла жар и стала хрупкой, как самое тонкое стекло. Раздался резкий, чистый звук, похожий на хруст ломающегося хрусталя. Акон, видя этот шанс, этот подарок судьбы, явившийся в образе бывшего союзника, собрал в кулак все, что у него оставалось–последние капли сил, всю свою волю, всю боль, всю ярость за свой народ и за этот гибнущий мир. Он вскочил на грудь поверженного, но еще опасного монстра. Его кулаки, собравшие весь оставшийся в нем свет, всю его непоколебимую веру, сверкнули финальным, ослепительно-белым, почти слепящим зарядом и обрушились прямо в черное, мертвое пятно на груди чудовища, оставленное магией Врана. Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, повисающая в воздухе. А потом–глухой, идущий из самой глубины существа, сдавленный хлопок. Тело монстра судорожно содрогнулось, как в предсмертной агонии. Обсидиановые пластины, составлявшие его броню, рассыпались в мелкую пыль. Магма, еще секунду назад пылавшая нестерпимым жаром, мгновенно потухла, потеряла цвет и сияние, превратившись в потоки черной, быстро остывающей лавы, которые медленно и бесформенно поползли по склону долины. Огромное, еще недавно вселявшее ужас существо развалилось на части, превратившись в простую груду безжизненного, дымящегося камня. Акон, еле держась на ногах, спрыгнул с груды обломков. Он тяжело оперся на колено, его тело сотрясали спазмы от перенапряжения; из раны на боку сочилась алая кровь, смешиваясь с грязью и сажей, покрывавшей его тело. Он с силой выплюнул комок крови и пыли, пытаясь отдышаться. Его глаза, уставшие до самого дна, но все такие же ясные и наполненные внутренним светом, поднялись сначала на Августа, который, потирая затылок, с трудом поднимался на ноги, потом на Люциана и Лиона, и, наконец, остановились на Вране, который молча спускался к ним по склону, его посох больше не светился, а лицо было бледным и осунувшимся от пережитого напряжения. —Вы… –голос Акона был хриплым, сорванным, каждое слово давалось ему с огромным трудом, заставляя снова и снова ловить ртом воздух. —Вы знали… на что шли. Знали, что рискуете… всем… ради того, кто когда-то носил с вами один знак… –Он выплюнул комок крови изо рта,перевел дух, и его глаза, эти бездонные колодцы силы и духа, блеснули не только от физической боли. В них стояла влага редкая, скупная мужская слеза благодарности и чего-то большего. —Если бы не вы… сегодня здесь… лежали бы мои кости. Спасибо. Спасибо вам. Вран,сильно обессиленный после таких трюков с магией подошел ближе, и теперь они все могли видеть следы невероятного усилия на его лице–капли пота на висках, глубокие тени под глазами. В уголках его губ играла привычная, чуть надменная усмешка, но в самих глазах, этих темных, глубоких озерах, светилось нечто куда более сложное–причудливое переплетение признания, горечи от недавних раздумий и чего-то… похожего на шаткое, молчаливое перемирие. —Старые привычки, как оказалось, умирают с большим трудом, Акон, –сказал Вран, и его голос звучал ровно, без прежней ядовитой злобы, но и без тепла. Это была простая, почти будничная констатация факта. —А узы пламени… –он сделал едва заметную, но значимую паузу, —их, как выяснилось, и сама смерть не всегда берется разорвать. Его слова повисли в натянутом, пропитанном запахом гари, озона и крови воздухе долины. На одно короткое, хрупкое мгновение между четырьмя бывшими товарищами, некогда составлявшими грозную силу Пламени Пустоши, установилось неустойчивое, молчаливое перемирие, скрепленное не словами, а общей пролитой кровью и лицом общего, куда более страшного врага. Август, наконец полностью поднявшись, молча кивнул Акону, и в этом кивке было больше понимания, чем в дюжине громких фраз. Люциан медленно опустил свою винтовку, чувствуя, как по его телу разливается странное, противоречивое облегчение, смешанное с еще более глубокой, теперь уже общей тревогой. Даже Лион, не говоря ни слова, с резким, отрывистым движением убрал свой револьвер в кобуру; его взгляд, скользнувший по Врану, был лишен прежней лютой, не скрываемой ненависти–лишь холодная, бдительная настороженность. Но этот мир, рожденный в огне и отчаянии, длился лишь одно мгновение, один вздох. Из груды еще дымящихся, почерневших, потрескавшихся обломков поверженного монстра донесся звук. Это был не предсмертный стон, не шипение остывающей породы. Это был Голос. Глубокий, низкий, гулкий, как подземный гром, рождающийся в самых недрах планеты, и пронизанный бесконечной, нечеловеческой древностью и абсолютным, леденящим душу злом. Он исходил не из одной конкретной точки, а как будто вибрировал в самой субстанции воздуха, в камне под их ногами, отдаваясь в костях и заставляя содрогаться самое сердце. —Жалкие… СЛЕПЫЕ ГЛУПЦЫ! Герои вздрогнули, как от внезапного удара тока. Люциан ощутил, как пламя в его груди едва не погасло, захлестнутое волной внезапного, животного, первобытного ужаса. Август инстинктивно схватился за рукоять своего молота, его лицо стало землисто-серым. Лион замер на месте, его рука сама потянулась к кобуре, а глаза сузились до двух опасных щелочек. Даже Вран, за свою долгую жизнь привыкший к голосам духов и шепотам иных миров, невольно отшатнулся, его глаза расширились от безошибочного узнавания и того же самого, всесокрушающего страха. Акон, превозмогая пронзающую всю его сущность боль, с нечеловеческим усилием воли выпрямил спину, его кулаки сжались, но в них теперь была не физическая сила, а лишь отчаянная, непоколебимая решимость. Голос Грегора, звучащий через развалины его посланца, продолжал свой разговор, наполняя долину леденящим душу кошмаром: —Вы думаете, что одержали победу? Спасли ничтожного червя, ползающего у моих ног? Вы отсрочили свое поражение! То, что вы уничтожили здесь–лишь прах, пыль по сравнению с мощью, что пробуждается в моих жилах! Вы смеете пренебрегать моей волей? Игнорировать новый порядок, что я несу этому прогнившему, жалкому миру? Запомните этот миг, насекомые. Запомните этот ваш жалкий, ничтожный триумф. Ибо то, что вы видели здесь–лишь бледное предвестие. Предвестие той абсолютной бездны, что вскоре разверзнется под вашими ничтожными ногами и поглотит без остатка все: ваши жалкие надежды, ваши короткие жизни, самый воздух, которым вы дерзнули дышать! Скоро… очень скоро… вы познаете, что такое ИСТИННЫЙ, беспросветный УЖАС! Голос стих так же внезапно и неестественно, как и появился. Оставшиеся после монстра обломки почерневшей, остекленевшей магмы с тихим, звенящим, похожим на погребальный звон хрустом, рассыпались в мелкую, безжизненную пыль, которую тут же разнес по долине внезапно подувший ледяной ветер. В долине воцарилась мертвая, давящая, абсолютная тишина. Казалось, даже сама природа замерла в оцепенении, парализованная тем злом, что только что проявило себя. Ужас, принесенный голосом древнего зла, витал в воздухе, тяжелый, осязаемый и неумолимый, как сама смерть. Акон, все еще тяжело дыша, но уже собрав волю в кулак, первым нарушил это гнетущее безмолвие. Он сделал шаг вперед, превозмогая дрожь в изможденных ногах и острую боль в боку. Его голос, когда он заговорил, был низким, хриплым от перенапряжения, но в нем горел тот самый внутренний огонь, который не могли погасить ни раны, ни голос вселенского зла. —Он… он где-то здесь. Близко. Его сила… –Акон провел ладонью по земле, словно ощущая ее вибрацию, —она чувствуется повсюду. В камне. В воздухе. В самой крови земли. –Он перевел свой взгляд, полный непоколебимой решимости, на Люциана, затем на свиток, который тот все еще сжимал в руке. —Карта… Проводник. Он нужен нам сейчас как глоток воздуха для тонущего. Он покажет не только, где прячется Грегор. Он приведет нас к остальным. Без всех десяти… –Акон не стал договаривать, но смысл повис в воздухе, ясный и неоспоримый. Без всех десяти Первоначальных, без всего Пламени Пустоши, собранного воедино, у них не было ни единого шанса на победу. Только на героическую гибель. Люциан медленно, почти с благоговением, развернул пергамент. Линии на карте теперь горели ровным, тревожным, зловещим багровым светом, недвусмысленно указывая в самую темную, самую зловещую расщелину в скалах на самом краю долины. Пещера Вечного Шёпота. Врата к артефакту, который должен был стать их путеводной звездой… и, возможно, к их последнему рубежу в этой войне. —Тогда идем, –сказал Люциан, и его собственный голос прозвучал чужим, но обретеншим новую, стальную твердость. Он посмотрел на своих спутников,на Августа, Врана, Акона, на Лиона. —Конца света еще не было. Пока мы дышим–мы боремся.