Глава 4:Испытание огнем

Беспощадное солнце Техаса года висело в небе не светилом, а палачом, выжигающим последние капли жизни из и без того иссушенной земли. Воздух над пустошными землями колыхался от зноя, превращая даль в дрожащее марево, где очертания скал и высохших деревьев теряли свою форму, расплываясь в призрачных видениях. Пыль, густая и удушающая, поднималась из-под сапог маленького отряда и медленно оседала обратно, покрывая их потрескавшиеся кожаные ботинки и поскрипывающие ремни подсумков тонким, серым саваном. Каждый их шаг отдавался глухим, одиноким стуком в оглушительной, звенящей тишине, что царила в этом богом забытом краю. Они шли по земле, от которой отвернулось само время, где крутые склоны рыжих каньонов хранили лишь призрачную прохладу, а древние, оплывшие руины молчаливо взирали на них пустыми глазницами окон, словно предупреждая о неминуемом падении любого величия. Их путь, изнурительный и бескомпромиссный, вел через самое сердце этого выжженного царства к скоплению полуразрушенных храмов и грудам обломков, ютившихся у подножия исполинских скал подобным осиротевшим детям. Здесь, в этих каменных гробах ушедших эпох, по слухам, скрывался величайший ключ к их спасению и единственная надежда на победу–всесторонний проводник. Артефакт невероятной силы,способный стать щитом против надвигающейся тьмы Грегора. Для этих людей, изгоев, чье братство Пламя Пустоши рассыпалось в прах из-за предательства и жажды наживы, он был последним шансом,найти уцелевших собратьев, раздуть из разрозненных искр новое пламя и дать отпор гибели, что надвигалась из глубин земли. Время между полуденным зноем и наступающими сумерками тянулось неестественно медленно, измеряемое не часами, а тяжестью в натруженных ногах и гнетущим грузом воспоминаний, что каждый из них нес в своей душе. Они двигались неторопливо, бережа последние силы, но не теряя целеустремленности, выкованной в горниле отчаяния. Долгое молчание, повисшее между ними, часто нарушалось негромкими, отрывистыми разговорами, историями, вырванными из самых потаенных и болезненных уголков их прошлого. Август, его могучие плечи, привыкшие к тяжести молота, сейчас были напряжены под невидимым грузом былых ошибок, изредка бросал реплики, обращенные больше к самому себе, чем к спутникам. Его механическая рука с золото-красной клешней время от времени издавала тихий щелкающий звук, будто нервно сжимаясь в ожидании новой работы. Люциан, чей взгляд, скрытый под темными полями шляпы, был прикован к линии горизонта, оставался молчаливым и сосредоточенным. Он вел безмолвный, изнурительный диалог с тем огнем, что пылал в его левой глазнице и жёг его изнутри, напоминая о цене каждой потраченной искры его силы. Лион, чье само присутствие ощущалось как физическое давление, шел с холодной, хищной уверенностью, его пальцы с завидной регулярностью поглаживали рукоять револьвера,старого, верного соратника, помнившего каждую каплю пролитой по его воле крови. Акон, чье тело, испещренное ритуальными шрамами и боевой краской, казалось, было высечено из самого камня этой пустоши, шагал рядом. Его обычно ясное и решительное лицо сейчас было омрачено глубокой задумчивостью. Он смотрел вперед, но его темные глаза, казалось, видели не пейзаж выжженного Техаса, а что-то далекое, утраченное, какую-то тень из прошлого, что не отпускала его. —Эти места… –тихо, почти шепотом начал Август, его голос прозвучал хрипло, нарушая долгое молчание. —Они не просто молчат. Они помнят. Каждый камень, каждая песчинка. Металл, что ржавеет в этой пыли, помнит звон клинков и жар плавки. Я чувствую это на вкус, кожей. Здесь лилась кровь задолго до нашего появления на свет, и она будет литься еще долго после того, как нас не станет. Люциан, не поворачивая головы, откликнулся, его голос был ровным, но в его глубине таилась знакомая всем им горечь. —Всё течёт по одному и тому же кругу. Закат, рассвет, рождение и смерть. Мы лишь очередной виток этой бесконечной спирали. Вопрос лишь в одном,хватит ли у нас сил разорвать ее, или мы так и останемся еще одним никому не нужным оборотом, забытым ветром и временем. Лион усмехнулся, и в его усмешке слышался не просто скепсис, а хруст столетий и сломанных судеб. —Спираль, круг… Вы философствуете, как дряхлые греки у развалин своего Парфенона. Бросьте. Миром правит лишь одна вещь–сила. Голая, безжалостная сила. Именно она диктует правила. И сейчас правила пишет Грегор своей адской секирой. А мы здесь для того, чтобы взять перья и чернила и переписать их на свой лад. — Сила… –вдруг проговорил Акон, и все взгляды, как по команде, обратились к нему. Он не смотрел ни на кого, его взор был устремлен куда-то внутрь себя, в самые потаенные глубины его духа. —Я потратил долгие годы, думая, что это нечто внешнее. Некий дар, ниспосланный богами, или оружие, выкованное в кузнице. Нечто, что можно обрести, удержать в руках и направить по своей воле. Он медленно сжал кулаки, и по его костяшкам пробежала едва заметная, но зловещая рябь энергии, сдержанный свет его жгучей хватки на мгновение озарил его пальцы багровым отсветом. —Я ошибался. Глубоко и фундаментально. Истинная сила рождается не здесь, –он потряс сжатыми кулаками, —а здесь. –Он прижал кулак к своей мощной груди, где билось сердце, полное ярости и боли. —И эта же самая сила становится твоей главной слабостью, твоим Ахиллесовым пятом, если ты не научился с ней жить, не принял ее как часть себя. Недавно я чуть не познакомился с этой слабостью лицом к лицу, и встреча эта едва не стала для меня последней. Его голос стал тише, но от этого каждое слово обретало невероятный вес, врезаясь в сознание слушателей. —Двое. Всего двое из приспешников Грегора. Не чета тому магмовому монстру, что мы одолели на прошлой луне, но и не последние рабы в его растущей армии. Они настигли меня у высохшего русла, где когда-то текла река. Думали, что одинокий путник, оторвавшийся от стаи,легкая добыча для их ненасытного хозяина. Август и Люциан перестали смотреть по сторонам, все их внимание, как и внимание Лиона, который на время отбросил свой привычный скепсис, было поглощено рассказом Акона. Даже ветер, казалось, притих, чтобы услышать его историю. —Они были сильны. Нечеловечески сильны. Их тела дышали сухим, обжигающим жаром самых глубин, а движения были выверены и быстры, как у гремучих змей. Я сражался, отбивался, и в самый пик ярости битвы, когда казалось, что еще немного,и меня сомнут, ко мне пришло… озарение. Не мистическое, нет. Земное. Я почувствовал, как магическая энергия этой проклятой пустоши, которую я всегда искал вовне, в травах и камнях, вдруг откликнулась на зов моей собственной, внутренней воли. Это был не мощный поток, который я поймал и направил, а крошечная, но яркая искра, что я высек из самого своего существа, из своей ярости, своей боли, своей надежды. Этого хватило. Хватило, чтобы выстоять, чтобы ослепить их на мгновение этим всплеском света и вырваться из смертоносного кольца. Я убежал. Но я запомнил их лица. Их пустые, горящие, лишенные всякой мысли глаза. И тогда я понял: чтобы остановить Грегора, нам нужен не просто внешний источник силы. Нам нужно зеркало. Зеркало, которое отразит его же собственную слепую мощь и обратит ее против него самого. Нам нужен именно этот проводник. Август тяжело кивнул, и в его глазах, обычно скрытых за защитными очками, мелькнуло отражение раскаленного докрасна металла его кузницы, эхо тысяч ударов его молота. —Значит, твой путь, Акон, ведет туда же, куда и наш. К этому артефакту. Он–единственный ключ, что может отпереть дверь к нашим пропавшим братьям, найти слабость в броне этого древнего чудовища и положить конец его безумию, пока он не испепелил все живое. Каждая потерянная нами минута–это еще одна жизнь, отданная на растерзание его орде, еще один шаг к пропасти для всего мира. Люциан наконец повернул голову, и в его единственном видимом глазу, холодном и голубом, горел тот самый внутренний огонь, что пожирал его изнутри, одновременно даруя силу и отнимая покой. —Наша общая история написана не чернилами, а кровью и пеплом. В ней нет светлых страниц. Но каждая новая глава–это новый шанс. Шанс искупить хоть малую толику того, что мы натворили. Шанс спасти тех, кого еще можно спасти. Шанс сжечь свое проклятое прошлое дотла и попытаться начать все сначала. И в конце этого пути, я чувствую, нас ждет не просто победа в бою. Нас ждет ответ. Ответ на вопрос, ради чего мы все это затеяли. Они шли дальше, и пейзаж вокруг медленно, но верно менялся, становясь все более зловещим и древним. Руины, мимо которых они пробирались, были испещрены странными, изогнутыми символами, не поддающимися никакому известному им языку. Казалось, самые камни, нагретые солнцем, шептали им на ухо неслышные предостережения на забытом наречии, языке давно исчезнувшей цивилизации. Лион, обычно такой скупой на слова и эмоции, внезапно нарушил затянувшуюся паузу. Его вопрос прозвучал не как допрос, а скорее как констатация давно известного ему факта, попытка подтвердить собственную, давно зревшую догадку. —Акон. Мы идем рядом уже долгие мили. Я видел, как ты сражаешься. Эта ярость, эта непоколебимая, почти звериная решимость… это не просто боевой навык, не техника. Это клеймо. Тавро. Ты был одним из нас. Одним из Пламени. Ты горел в том самом костре. Акон замедлил шаг. Он не улыбнулся, лишь легкая, едва заметная тень сожаления и боли тронула его черты, проступив сквозь боевую раскраску. —Да, Лион. Я горел в том самом пламени. Мы все тогда, каждый из нас, искал свою собственную силу, каждый·для своей цели, для своей, зачастую безумной, мечты. Мы думали, что вместе мы–неугасимый костер, способный осветить эти темные пустоши и прогнать прочь всю тьму, что копилась здесь веками. –Он замолчал, подбирая слова, его взгляд был устремлен в прошлое. —Но я рано или поздно понял, что даже у самого чистого огня есть своя цена. Он сжигает не только врагов. Он медленно, но верно сжигает и тебя самого, твою душу, твою человечность. Я просто устал. Устал быть очередной искрой в чужом, безразличном пожаре. Я захотел стать тем, кто контролирует пламя, кто направляет его, а не тем, кого оно в конечном счете пожирает без остатка. И сейчас, здесь и сейчас, у меня есть этот шанс. Остановить Грегора,значит для меня не просто уничтожить очередную угрозу. Это значит доказать, в первую очередь самому себе, что сила может быть не только разрушительной. Что она может быть созидательной. В этот самый момент, как будто в ответ на его слова, из глубины ближайшего каньона, словно из самых недр пробуждающейся земли, донесся низкий, гулкий, протяжный звук. Он был похож на скрежет гигантских каменных шестеренок древнего, непостижимого механизма, который не поворачивался на протяжении тысячелетий. Это был недвусмысленный знак. Они были на правильном пути, и их цель была близка. Солнце начало неумолимо клониться к западу, окрашивая небо в тревожные, кроваво-багряные тона, предвещающие жаркий закат. Первые, самые яркие и холодные звезды зажглись на темнеющем небосводе, безразличные свидетели их нелегкого пути. Они всеми фибрами души чувствовали близость своей цели, и это щемящее ощущение смешивалось с тяжелым, давящим предчувствием грядущей битвы, которая должна была стать для них либо концом, либо новым началом. —Пора двигаться, –голос Августа прозвучал с привычной кузнечной твердостью, разрушая налетевшую на всех задумчивость. —Цель уже близка. И мы не свернем с пути, что бы нас ни ждало впереди. Они разбили лагерь на небольшом каменистом плато, укрытом от набирающего силу ночного ветра спинами древних, покрытых мхом и эрозией каменных идолов, чьи лица были стерты до неузнаваемости. Ночь опустилась на пустоши стремительно и бесшумно, принеся с собой колючий, пронизывающий до костей холод. Люциан и Август молча собрали скудный сухой валежник, и вскоре в центре их небольшого круга затрещал и запылал костер, отбрасывая на их усталые, задубевшие лица длинные, пляшущие, словно живые, тени. Тишину вечера нарушал только неровный треск поленьев, потрескивавших на огне, и далекий, тоскливый вой койота, доносившийся со стороны каньона. Они сидели на поваленных временем и стихией стволах, деля свой скудный ужин–жесткое вяленое мясо и теплую воду из бурдюков. Каждый из них был погружен в свои собственные мысли, в свои демоны и призраков прошлого. Неожиданно для всех Лион, который до этого часа молча и неподвижно созерцал языки пламени, словно пытаясь разглядеть в них ответы на вечные вопросы, заговорил. Его голос, обычно звонкий, металлический и повелительный, сейчас звучал приглушенно, с нехарактерной для него, почти человеческой долей задумчивости и какой-то сокрытой печали. —Огонь… он всегда, всегда напоминает мне о ней. О Лорне, –он произнес это имя так тихо, почти шепотом, что казалось, само пламя костра на мгновение притихло и прислушалось. —Моей сводной старшей сестре. Я не буду утомлять вас бессмысленными историями о детстве, которого, по сути, и не было. Скажу лишь, что она была… единственным живым существом во всем этом проклятом Божьем мире, которое не испытывало ко мне животного страха. Или, по крайней мере, обладала невероятным даром это скрывать. Он помолчал, вглядываясь в самые глубины костра, словно пытаясь найти в переплетении огненных языков ее давно утраченный образ. —Однажды, это было очень, очень давно, мы с ней оказались в ловушке, в осаде, в старом, полуразрушенном амбаре на отшибе. Нас было всего двое. А их–человек двадцать, отборных головорезов, жаждавших нашей крови. Ночь была холодная, ледяная, почти как эта. У нас кончались патроны, воды, и последние крупицы надежды, казалось, готовы были покинуть нас навсегда. И она… знаете, что она сделала? Она не стала молиться или плакать, впадать в истерику. Она просто посмотрела на меня своими спокойными, ясными, не по-детски мудрыми глазами и сказала: Лион,братишка,разведи костер. Самый большой, какой только сможешь. Прямо у самой двери. Пусть видят. Пусть все видят, что мы не прячемся. Пусть видят наш огонь. Лион усмехнулся, но в его усмешке на этот раз не было ни капли привычного злорадства или высокомерия,лишь горькая, светлая ностальгия. —Мы так и сделали. Вытащили и разожгли почти весь наш скудный запас дров, не оставив себе почти ничего на утро. Пламя било высоко-высоко, в самую черную высь ночного неба, освещая ослепительным, яростным светом все поле перед амбаром, вырывая из тьмы перекошенные лица наших врагов. И они… они не решились. Не решились пойти на штурм. Подумали, что это ловушка, что у нас полно сил, пороха и мы просто заманиваем их в западню. Они просидели в темноте, на холоде, всю ночь, а наутро, проклиная все на свете, просто ушли. Она, моя сестра, поняла тогда одну простую, но гениальную вещь, которую я с горем пополам усвоил лишь много лет спустя: иногда самый верный, самый надежный способ выжить–это не забиться в самый темный угол, а ослепить своего врага. Ослепить его своим собственным светом. Ярким, яростным, бесстрашным и неукротимым. Он замолк так же внезапно, как и начал, и в наступившей тишине его слова повисли в холодном ночном воздухе, тяжелые, значимые и полные невысказанной боли. Каждый из сидящих у костра в тот момент думал о своем собственном огне, о своей личной Лорне, о том, что заставляло их, несмотря ни на что, продолжать гореть и не давало окончательно угаснуть в этом жестоком мире. —Она мудрая женщина, –тихо, почти благоговейно, после долгой, напряженной паузы произнес Вран, его голос звучал с неподдельным уважением. —Была, –резко, одним словом, поправил его Лион, и его голос вновь обрел привычную стальную, непробиваемую твердость, безжалостно захлопывая дверь в свое прошлое. —Давно. Утром их разбудили первые, еще робкие и холодные лучи солнца, которые с трудом пробивались сквозь редкую, пыльную листву чахлых деревьев, обещая новый день и новые, неизбежные тяготы пути. Герои с глухими стонами потянулись, расправляя затекшие за ночь мышцы, и начали неспешно, почти машинально собирать свой скудный, временный лагерь. Но едва они успели обменяться короткими, ничего не значащими утренними кивками, как из призрачной, сизой тени рассвета, словно материализовавшись из самого страха, возникли пять фигур. Они выступили из-за полузасохших деревьев молча, без единого предупреждающего крика или выстрела. Их лица были изуродованы не только грубыми шрамами, но и всепоглощающей ненавистью, а глаза горели тусклым, жадным, хищным огнем забулдыг и отбросов. Обтрепанная, грязная одежда, засаленная и пропахшая потом, и разношерстное, но смертоносное оружие за поясом–все это были типичные, как клеймо, признаки банды «Грифоны Пустоши». Один из них, коренастый и широкоплечий, похожий на предводителя этой жалкой шайки, оскалился в ухмылке, обнажив почерневшие, полуистлевшие зубы. Люциан был на ногах первым, его реакция была отработана до автоматизма. Рука сама легла на шершавый приклад Алого Прицела, а на его губах, под сенью полей шляпы, заиграла холодная, хорошо знакомая его спутникам усмешка. —Ах, какая редкая, прямо-таки драгоценная удача. Сами Грифоны слетелись на пепел чужого костра. Я слышал краем уха, вы всегда до жути хотели быть на нас похожими, копировали наши манеры, наш стиль. Даже свое жалкое, убогое имя–лишь бледное подобие нашего, великого. Мои друзья в сердцах и ярости так и звали вас,Грифоны Пустоши. Признаться, я даже не думал, что вы действительно существуете, а не являетесь просто дурной шуткой, ходячей байкой. Напряжение, висевшее в воздухе, разрешилось мгновенно и кроваво. Головорезы с пьяным, яростным ревом, больше похожим на животный рык, ринулись вперед, сверкая зазубренными клинками и стволами своих пистолетов. Лион, однако, не стал дожидаться, пока они приблизятся на расстояние удара. Мгновенным, отработанным до совершенства движением его револьвер оказался в его твердой руке, и грянул первый, оглушительный выстрел–точный, выверенный, без малейшей дрожи. Один из нападавших, тот, что был чуть впереди других, с диким, пронзительным воплем схватился за ногу, из которой тут же хлынула алая, горячая струйка. Его ноги подкосились, и он, корчась от невыносимой боли, начал судорожно отползать прочь, волоча за собой свою раненую, бесполезную конечность и оставляя за собой кровавый след. —Если вы еще хоть капельку цените свои жалкие, никчемные жизни, –голос Лиона прозвучал на удивление спокойно, почти расслабленно, но в этой звенящей от выстрела тишине он был в тысячу раз страшнее любого боевого клича, —то настоятельно советую последовать его незамысловатому примеру. Следующая пуля, обещаю вам, будет нацелена уже не в ногу. Но азарт начинающейся битвы, запах крови и пороха уже одурманил и охватил остальных бандитов. Люциан, отшвырнув свою снайперскую винтовку для ближнего боя, двинулся навстречу оставшимся врагам с устрашающей, почти сверхъестественной ловкостью и грацией. Его удары, быстрые, как взмах крыла колибри, и точные, как удар гремучей змеи, пригвождали противников к земле одного за другим. Август, вложив в свою могучую, частично механическую длань всю накопленную за годы ярость и горечь кузнеца, обрушивал на головорезов сокрушительные, молотоподобные удары, от которых с хрустом ломались кости и звенела в ушах сталь. Акон сражался с необузданной, первобытной яростью, его кулаки светились тусклым, зловещим алым светом, и каждый контакт с телом врага оставлял на коже и плоти тлеющие, дымящиеся ожоги, распространяя по воздуху тошнотворный запах паленого мяса. Даже Вран, обычно предпочитавший держаться в стороне от непосредственной схватки, использовал свою магию: он не произносил громких, пафосных заклинаний, но враги внезапно начинали спотыкаться о невидимые, скользкие преграды, их оружие выскальзывало из потных, дрожащих рук, а взгляды терялись и путались в наведенной им густой, одурманивающей мгле. Бой был жестоким, кровавым и беспощадным, но, к счастью для героев, недолгим. Слаженность, ярость и невероятный боевой опыт героев с лихвой скомпенсировали и сокрушили численное превосходство бандитов. Вскоре последний из Грифонов, хрипя и судорожно хватаясь за окровавленное плечо, с глухим стуком рухнул на раскаленную землю. Лион медленно, не спеша, с холодным достоинством подошел к тому, кого подстрелил самым первым. Тот, бледный как полотно от дикой боли и животного страха, замер, увидев нависшую над ним высокую, темную тень. Лион внимательно, изучающе посмотрел на него, и в его глазах не было ни злобы, ни ярости–лишь леденящее душу, безразличное презрение, словно он смотрел на букашку. —Знай, везунчик, будь я тем старым, безрассудным Лионом, чью репутацию вы, видимо, и прослышали, ты бы уже давно не дышал и не видел этого солнца. Твое тело уже остывало бы в пыли. Но сегодня… сегодня у меня, к счастью для тебя, есть дела и поважнее, чем разбрасываться такими, как ты. –Он наклонился чуть ниже, и его голос стал звеняще-тихим, ледяным, металлическим шепотом, который врезался в память куда сильнее любого крика. —Но запомни. И передай своим шестеркам и шакалам. Если ваша уродливая, вонючая тень хоть раз упадет на наш путь снова–я лично, собственноручно, сотру вашу жалкую банду с лица этой пустоши. До последнего человека. До последней ничтожной пылинки. Понял? Головорезы, еще способные как-то двигаться, в панике, давя и толкая друг друга, поднялись и, не оборачиваясь, бросились бежать что было сил, подхватывая по пути своего раненого товарища. Их панические, бессвязные крики и проклятия очень быстро затихли в густой, непроходимой чаще, оставив после себя лишь клубы пыли. Герои остались стоять среди хаоса и разрушения, их грудь вздымалась от учащенного, прерывистого дыхания, а на одежде, оружии и лицах проступали темные, липкие пятна чужой крови и въевшейся пыли. Они молча, тяжело переглянулись. И в этом молчаливом, усталом взгляде не было ни тени триумфа, ни злорадной радости–лишь знакомая, выстраданная, как старый шрам, решимость. Они снова были живы. Их путь, несмотря ни на что, продолжался. —Собираемся, –бросил Люциан коротко, его голос был хриплым от напряжения, но по-прежнему твердым и не допускающим возражений. —Здесь нам больше нечего делать. Они быстро, почти лихорадочно свернули свой временный лагерь, на ходу протирая клинки и стволы от налипшей грязи и крови, зализывая и перевязывая мелкие, незначительные ссадины и раны. Когда все было готово, и они уже были готовы тронуться в путь, Вран, до этого молча и отстраненно наблюдавший за всей переделкой, наконец произнес своим низким, глуховатым голосом: —Нас ждет проводник. Каждая упущенная нами минута, каждое промедление–это подарок для тьмы, что сгущается вокруг и набирает силу. Мы не можем позволить себе свернуть или сбиться с пути. Молча, но твердо кивнув, они снова, уже в который раз, тронулись в путь, оставляя позади себя окровавленную поляну, развороченную землю и едкий, стойкий запах страха, крови и пороха. Их сердца, несмотря на смертельную усталость и тяжесть на душе, продолжали биться в одном, едином ритме–ритме упрямой, несгибаемой надежды. Более пяти часов изнурительного, выматывающего все силы пути по извилистым, едва заметным, почти звериным тропам, через заросли колючего кустарника, цеплявшегося за одежду, и каменистые осыпи, и, наконец, перед их упрямым, несгибаемым взором открылось то, ради чего они шли все эти долгие, трудные дни. Вход в пещеру, надежно скрытый наполовину массивной каменной осыпью и густо поросший колючим, неестественно живучим кустарником с ядовито-зелеными листьями. Но это была не просто пещера, не обычное углубление в скале. Сам воздух вокруг нее был иным,он звенел от скрытой, мощной энергии, вибрировал, словно натянутая струна. Камни, обрамлявшие вход, были покрыты сложнейшей, гипнотической вязью рун, которые пульсировали и переливались мягким, но тревожным голубым сиянием, словно живые существа. Эти защитные чары, установленные кем-то невероятно могущественным, были древними и невероятно мощными; они ощущались физически,как давящее чувство на барабанных перепонках, как легкое, но настойчивое головокружение и тошнота. Вран решительно выступил вперед, оттеснив остальных. Его глаза, обычно потухшие и отрешенные, теперь горели азартом и жадным любопытством истинного мага, увидевшего достойный вызов. —Ждите, –коротко, без лишних эмоций бросил он, его голос прозвучал властно и отстраненно. —Эти чары… они не из тех, что поддаются простому нажиму. Они живые и древние. Мне потребуется время. И тишина. Они устроились неподалеку на валунах, затаив дыхание и наблюдая, как Вран полностью погружается в работу, отрешаясь от всего окружающего мира. Он водил длинными, тонкими пальцами в считанных сантиметрах от поверхности камня, боясь прикоснуться к нему, беззвучно бормоча сложные, гортанные заклинания на давно забытых, мертвых языках, чертя в застывшем воздухе ответные, светящиеся символы, которые тут же гасли, сталкиваясь с мощью древней защиты. Часы тянулись мучительно долго, сливаясь в одну бесконечную полосу напряженного ожидания. Синий свет рун то вспыхивал ослепительно ярко, яростно отвечая на его магическое вторжение, то затухал, становясь еще более плотным, холодным и неприступным, словно насмехаясь над его попытками. На лице и лбу Врана выступили капли пота, тут же высыхавшие на холодном ветру, его пальцы начали заметно дрожать от нечеловеческого напряжения, а голос, продолжавший шептать заклинания, становился все тише, хриплее и отчаяннее. Он бился насмерть против магии, возраст которой исчислялся тысячелетиями, и эта магия, холодная и бездушная, не желала уступать ни на йоту. Прошло шесть долгих, изматывающих часов. На небе уже вовсю сияли яркие, безразличные звезды, а колючий холод ночи пронизывал их до самых костей, заставляя ежиться и кутаться в свои плащи. Надежда, что теплилась в сердцах героев, начала медленно, но верно угасать, уступая место леденящему душу разочарованию и полной, всепоглощающей усталости. Наконец, Вран с тихим, сдавленным стоном отшатнулся от запечатанного входа, его плечи бессильно и беспомощно поникли. Он медленно обернулся к ним, и на его исхудавшем, осунувшемся лице была написана полная, безоговорочная, горькая неудача. Он был побежден. Люциан первым поднялся с камня, на котором сидел. В его глазах, отражавших холодный свет далеких звезд, все еще тлела и не желала гаснуть последняя искра его знаменитого упрямства. —Есть другой путь? –спросил он просто, без упрека, его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная воля. Вран тяжело, с хрипом дышал, затем медленно, с видимым нежеланием и внутренней болью, кивнул. —Есть… один единственный человек. Только он, на всем белом свете, способен разомкнуть эти древние, мертвые чары. Но обратиться к нему… для меня это сейчас тяжелее, мучительнее, чем принять собственную смерть от руки врага. —Назови его имя, –не отступал Люциан, его единственный голубой глаз пристально и неотрывно смотрел на шамана. Вран помедлил, в его темных, глубоких глазах бушевала настоящая, нешуточная внутренняя борьба, борьба между гордостью и необходимостью, между страхом и долгом. —Мой учитель, –наконец, с усилием выдохнул он. —Вестник Морт. Маг, постигший самые темные, самые сокровенные и самые опасные тайны этого и иных миров. Он… он взял меня, совсем еще ребенка, к себе, когда мне едва исполнилось семь лет. Обучал меня всему, что знал сам. Дал мне кров, пищу, знания… смысл. Голос Врана внезапно прервался, он с ненавистью и отвращением посмотрел на свои собственные, все еще мелко дрожащие руки, на перстни на своих пальцах. —Я рос. Набирался сил, знаний, могущества. И мне, глупому, слепому щенку, захотелось… большего. Я возомнил себя достаточно сильным, достойным занять его место, его кресло в Обители Тайн. Я, в пылу своей глупости, бросил ему вызов. Публично. –Он горько, беззвучно усмехнулся, и в этой усмешке была бездна стыда. —Он… он даже не встал с места. Он разбил меня, мою магию, мою гордыню в пух и прах одним-единственным движением руки, одним взглядом. Сказал, что я опозорил его своими дикими амбициями и опозорил саму великую магию, превратив ее в орудие для склок. Изгнал меня из Обители Тайн с вечным запретом возвращаться. И этот стыд, Люциан… он жжет меня изнутри куда сильнее, чем любое твое пламя или магмовое дыхание Грегора. Люциан молча подошел к нему и положил свою твердую, покрытую мозолями руку на его напряженное плечо. Прикосновение было не осуждающим, а поддерживающим, братским. —Прошлое мертво, Вран. Оно имеет власть над нами лишь до тех пор, пока мы сами позволяем ему тянуть нас назад, как камень на шее. Сейчас, в эту самую минуту, решается судьба не твоя и даже не его. Решается судьба всего этого мира, всех, кто в нем еще дышит. —Где он? Где мы можем найти Морта? Вран посмотрел на Люциана, затем на непокоренные, насмехающиеся над ними руны, на усталые, но полные решимости лица своих товарищей, в чьих глазах он, к своему величайшему удивлению, не увидел и тени насмешки или презрения. Он увидел лишь суровую необходимость и братскую поддержку. Сделав глубокий, очищающий вдох, он выпрямил спину, и в его осанке вновь появилась былая уверенность. —Я знаю, где его искать. Он скрывается, ушел от мира в самую глухую, непроходимую и забытую Богом часть этих древних лесов, что лежат к востоку отсюда. Без меня, без моего проводничества, вас туда не проведет никто и ничто. Тропа, ведущая к его порогу, открывается лишь по зову крови или по велению великой нужды. Наступила полная, гробовая тишина, которую нарушал лишь едва слышный, зловещий шепот древних чар у входа в пещеру, словно они провожали их насмешливым прощанием. Затем Люциан, не сводя с Врана своего пронзительного взгляда, коротко кивнул. —Тогда веди нас, Вран. Веди нас к твоему учителю. Наш путь теперь лежит через твое прошлое. И мы пройдем его до конца.