Глава 5:Пробуждение охотника.Часть 1

Тишина в домике Крейтона была особым творением, живым существом, что родилось из одиночества и выросло на молчании. Она не просто отсутствовала–она царствовала, тяжелая и густая, как расплавленный свинец, заливающий каждый уголок, каждую щель в стенах из старого, потрескавшегося дерева. Она была настолько плотной, что, казалось, можно было потрогать ее руками, ощутить ее шершавую, холодную текстуру. Этот дом, затерянный на краю мира, в самой глуши Техаса, был не просто убежищем. Он был саркофагом, где Крейтон хоронил свое прошлое, свои надежды и ту часть себя, что когда-то могла чувствовать нечто иное, кроме леденящего душу холода долга и вечно грызущей вины. Солнечный луч, упрямый и одинокий странник, с трудом пробивался сквозь узкую щель в тяжелой деревянной ставне. Он падал на грубые половицы, рассекая липкий, вязкий полумрак, и в этом золотом столбе, как в театральном прожекторе, кружились мириады пылинок. Они танцевали свой вечный, бессмысленный танец–поднимались, опускались, сталкивались и разлетались в стороны, словно микроскопические призраки, обреченные на бесконечное странствие по этому застывшему миру. Воздух в комнате был насыщен запахами, что слагали самую суть жизни Крейтона. Пыль старого дерева, впитавшая в себя горечь и сладость прошедших лет. Вощеная кожа ремней и кобур, пахнущая потом, кровью и дальними дорогами. Едкий, резкий, но до странности знакомый и успокаивающий аромат оружейного масла. Сладковатый, металлический душок свинца, напоминающий о смерти, которую он нес в своих руках. И, конечно, главный, неистребимый аккорд,едва уловимый, но въевшийся в самое нутро этого места шлейф серы и пепла. Запах его личной войны. Запах его проклятия. Запах демонов, с которыми он сражался, и того внутреннего демона, что он носил в себе. Сам дом был воплощением аскезы, кельей воина-отшельника, добровольно заточившего себя в этих стенах для вечной борьбы. Одна-единственная комната служила ему всем одновременно–гостиной, где он никогда не принимал гостей; спальней, где сны приходили к нему редко и были полны кошмаров; арсеналом, где смерть аккуратно разложена по полочкам; и библиотекой запретных знаний, где на потертых пергаментах были записаны истины, от которых обычный человек мог бы сойти с ума. У дальней стены, под единственным окном, занавешенным грубой, некрашеной тканью, стояла узкая, почти монашеская кровать. Ее железная рама была покрыта слоем пыли, а простое серое одеяло натянуто так туго, что на нем не было ни единой складки, ни единой морщинки–словно оно покрывало не спящего человека, а гробницу. Напротив возвышался массивный дубовый стол, когда-то, вероятно, бывший частью какого-то богатого дома, а ныне служивший алтарем, на котором Крейтон совершал свои мрачные ритуалы. Его столешница была испещрена шрамами–глубокими царапинами от ножей, темными пятнами пролитых кислот и едких зелий, вмятинами от ударов молотка. На нем царил строгий, функциональный хаос, понятный лишь его хозяину. Инструменты для чистки оружия,шомпола, ершики, отвертки,были разложены с хирургической точностью на куске мягкой замши. Рядом стояли ряды стеклянных флаконов с освященной водой, которая в луче света отливала тревожным перламутром. Свинцовые пули, аккуратно отсортированные по калибрам и назначению, лежали в деревянных ложементах; на некоторых из них были выгравированы вручную тончайшие, почти невидимые глазу обережные руны, чья сила должна была направлять их к цели. Стены комнаты вместо картин или украшений были уставлены оружием и снаряжением. На медных гвоздях, вбитых с геометрической точностью, висели кожаные кобуры, сработанные по особому заказу. Стропы с патронами были сплетены в причудливые, сложные узлы, позволявшие мгновенно извлечь нужный патрон в темноте и на ощупь. На отдельных полках, словно драгоценные реликвии, покоились несколько хитроумных ловушек для низших тварей–изящные устройства, отлитые из чистого серебра и инкрустированные осколками обсидиана, способные удержать или уничтожить существо из иного мира. Над дверью, словно геральдический щит, висели скрещенные кастет и серебряный кинжал. Эта композиция была аллегорией всей его жизни, его двойственной натуры. Кастет–символ грубой, близкой схватки, ярости и крови, пролитой врукопашную. Серебряный кинжал–орудие точного, выверенного удара, хладнокровия и дистанции, символ охотника, поражающего свою цель с одного меткого выстрела. А снаружи, на фронтоне низкого крыльца, под порывами горячего, сухого ветра, монотонно скрипел вырезанный из прочного дуба знак–два револьвера, их длинные, изящные стволы были направлены вниз и скрещены у самых рукоятей.Солнце и Тень. Для тех немногих, кто понимал язык символов, это было и предупреждением, и декларацией веры. Для всех прочих–просто диковинный, слегка зловещий курьез, не более того. Крейтон двигался по этому выверенному, как шахматная доска, пространству с медленной, почти ритуальной грацией. Он не ходил–он скользил, словно тень, его движения были плавными, экономными и лишенными малейшей суеты. Тряпка в его руке, смоченная в особом масляном растворе его собственного изготовления, беззвучно скользила по поверхности стола, сметая тонкий слой пыли и микроскопические стружки металла, оставшиеся после последней работы над пулями. Каждое его действие, от поворота головы до взмаха руки, было доведено до автоматизма долгими годами практики, бесчисленными часами тренировок и реальными схватками, где любая, самая ничтожная оплошность могла обернуться мучительной, позорной смертью. Даже такая простая, бытовая процедура, как уборка, в его мире превращалась в акт глубокой медитации, в отчаянную попытку навести порядок не только в окружающем его материальном пространстве, но и в собственных, вечно бунтующих, не знающих покоя мыслях. Но сегодня, как назло, внутренняя гармония, к которой он так стремился, упрямо не давалась ему. Мысли, обычно закованные в прочную броню железной воли, норовили вырваться на волю, причиняя ему почти физическую боль, свербящую и навязчивую, как зубная боль. —Сколько времени прошло с тех пор, как я оказался в этой богом забытой дыре? Год? Два? А может, уже три? –пронеслось в его голове, пока его длинные, ловкие пальцы с заученной, ювелирной точностью наводили лоск на резную рукоять Тени. Время в этом проклятом месте течет по каким-то иным, извращенным законам. Не как быстрая, стремительная горная река, несущая свои воды к великому океану забвения, а как густой, вязкий, почти неподвижный поток расплавленного асфальта. Дни, будто близнецы-уродцы, похожи друг на друга до тошнотворной одинаковости. Однообразный, монотонный гул простого существования, изредка, словно гром среди ясного неба, прерываемый короткими, яростными, кровавыми вспышками насилия, когда из самых глубин тьмы, из щелей между мирами, является очередная тварь, жаждущая свежей плоти и бессмертных душ. Он потянулся за тяжелым, обитым железом ящиком с патронами, стоявшим в глубокой тени под столом, и его локоть нечаянно, по неосторожности, задел крышку старого, пыльного сундука, обитого потертой, потрескавшейся кожей. Крышка с противным, скрипучим звуком, похожим на стон умирающего, отъехала в сторону, открыв взору нежеланное хранилище забытых, похороненных воспоминаний. Крейтон поморщился, словно от внезапной физической боли, и резким, отрывистым движением собрался захлопнуть его, вернуть тьме то, что ей принадлежит. Но его взгляд, словно прикованный невидимой цепью, против его воли упал на содержимое. Там, поверх потрепанных, засаленных колод карт с почти полностью затертыми рисунками, стопки пожелтевших от времени манускриптов, испещренных тайными знаками, и нескольких безделушек, не имеющих ни малейшей материальной ценности, лежал ОН. Старый, пожелтевший, покрытый патиной времени дагерротип в деревянной, когда-то резной, а ныне изъеденной жучком-точильщиком до состояния ажурного кружева, раме. Его рука, будто жившая своей собственной, независимой от разума жизнью, сама потянулась к проклятой реликвии. Он поднял портрет, и облако вековой пыли, поднявшееся с поверхности, густо закружилось в солнечном луче, словно хоровод миниатюрных, бесплотных духов, призванных из небытия. На потемневшей от времени, покрытой мелкими царапинами металлической пластине, словно вмороженные в вечность, застыли десять фигур. Десять пар глаз, в которых в тот далекий, невозвратимый миг горел яркий, не знающий сомнений огонь непобежденной еще надежды и братской, безоглядной уверенности в завтрашнем дне. Они стояли плечом к плечу, расслабленные и по-настоящему, без притворства улыбающиеся, собравшись тесным кругом у пылающего, веселого костра где-то в бескрайних, безмолвных и величественных пустошах Старого Техаса. Пламя Пустоши. Он узнавал каждого из них без малейших усилий, будто видел их вчера. Холодный, испепеляющий, как знойный пустынный ветер, взгляд Люциана, в котором уже тогда, в самой глубине, угадывалась тлеющая, неукротимая искра грядущего безумия и внутренней боли. Могучая, незыблемая, как скала, стать Августа, с его легендарным, внушающим трепет Молотом Правосудия за широкой, могучей спиной. Задумчивый и сосредоточенный, словно погруженный в созерцание далеких звезд, Акон, чье лицо выражало неземное, философское спокойствие и мудрость. Язвительный, с хищной, волчьей, вечно насмешливой ухмылкой Лион, чьи длинные, нервные пальцы уже тогда, казалось, с нетерпением сжимали рукоять его Кровожадного Револьвера. И он сам, Крейтон, стоявший чуть в стороне от общей, сплоченной группы, его правая рука лежала на рукояти сияющего, словно само солнце, Солнце, а в глазах, скрытых под полями его широкой шляпы, ясно читалась та самая, роковая, раздирающая его изнутри двойственность, которую он теперь так тщательно и яростно скрывал от всего мира. Его сердце, старое и израненное, сжалось от внезапного, острого, как удар отточенного кинжала в самое нутро, приступа ностальгии. Он почти физически, кожей ощутил живительное, обжигающее тепло того костра, ласкавшее его лицо, услышал хриплый, заливистый, такой родной смех Грейсона, почувствовал терпкий, обжигающий горло вкус дешевого, но такого желанного в те дни виски на своем языке и ту непоколебимую, почти наивную, детскую уверенность, что они–не просто случайно сбившаяся группа наемников и головорезов, а настоящая, могучая сила, способная перекроить этот проклятый, несправедливый мир по своему усмотрению, внеся в него хоть толику порядка и справедливости. Они были семьей. Настоящей, хоть и странной. Бандой. Братьями, связанными не узами крови, но сталью оружия и очищающим огнем общей цели. На одно короткое, предательское, сладкое и горькое одновременно мгновение ему захотелось остаться в том моменте, вернуться назад, отмотать время, отказаться от всех выборов, что привели его сюда, в эту пыльную, одинокую комнату… Но тут же, словно тяжеленный обух, облитый ледяной водой, обрушился на него сокрушительный, отравляющий душу вал горьких, ядовитых воспоминаний. Бесконечные, изматывающие споры о добыче и стратегии, о том, куда идти дальше и кого карать. Мелкие, но такие болезненные предательства, исподтишка, перераставшие в жестокие, кровавые стычки между вчерашними союзниками. Неутолимая, всепоглощающая, слепая жажда наживы, безжалостно растоптавшая все их общие, такие светлые когда-то идеалы и торжественные клятвы, данные у того самого костра. И тот самый, вечно шепчущий в самой глубине его сознания, нашептывающий мерзости внутренний демон, настойчиво твердивший ему, что он чужой среди этих людей, что его истинная, великая война ведется не с жалкими бандитами и продажными шерифами, а с силами, стоящими по ту сторону реальности, с самим Адом, с демонами, чью природу и мощь они, его бывшие товарищи, даже не в состоянии осознать и постичь. Пронзительная, обжигающая, как раскаленный металл, боль от осознания того, как разошлись их пути, как рухнуло все, что они строили. Как потухло то самое яркое, всепобеждающее, дарившее надежду Пламя, оставив после себя лишь холодную горстку пепла и несбывшихся, наивных надежд. Ярость, внезапная, всепоглощающая и до боли знакомая, вспыхнула в его груди, разливаясь по жилам раскаленным, расплавленным свинцом. С низким, сдавленным, похожим на рык раненого зверя криком, в котором смешались невыносимая душевная боль и слепая, бессильная ярость, он что есть мочи швырнул ненавистный портрет об пол. Стекло, хранившее изображение, звонко, с сухим треском разбилось, рассыпавшись на тысячи острых, как бритва, осколков, что блеснули в полумраке, словно слезы, что он не мог пролить. Деревянная рама с сухим, предсмертным треском разломилась пополам, выплюнув на свободу искаженное временем изображение. Он стоял, тяжело и прерывисто дыша, сжав кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как под кожей, в самых глубинах его существа, пульсирует, напоминая о себе, та самая чужая, демоническая, проклятая кровь–вечное проклятие и неиссякаемый источник его силы, его крест и его бич. —Нет. Прошлое мертво. Оно сгнило и разложилось, как труп в горячей земле. Его нужно отпустить. Предать огню. Сжечь дотла, чтобы даже пепла не осталось, чтобы ничто не напоминало. –прошептал он сам себе, отчаянно, с надрывом пытаясь заглушить настойчивый, ядовитый голос в своей голове. Ему нужно было немедленно отвлечься. Вырваться из этого гнетущего, удушливого плена воспоминаний, найти хоть какой-то шум, хоть какую-то компанию, пусть и фальшивую, пусть и пьяную, но живую. Единственным местом, где можно было обрести призрачное подобие человеческого общения и минутное, хрупкое забвение на дне стакана, была таверна «Последний рубеж». Она была такой же, как и сотни других в этом богом забытом, высушенном солнцем краю–потертой, пропахшей дешевым табаком, перегаром, кислым хмелем и едким, соленым потом многочисленных посетителей. Крейтон с размаху толкнул массивную, подернутую паутиной дверь плечом, и на него тотчас обрушилась, словно физическая волна, стена густого, многослойного, оглушительного шума. В самом углу, за старым, расстроенным, покрытым царапинами и темными пятнами от пролитых напитков пианино, сидел немолодой, сгорбленный, с потухшим взглядом человек и без всякого энтузиазма, чисто механически, выбивал какую-то унылую, меланхоличную, заезженную до дыр мелодию, что безнадежно терялась в общем оглушительном гуле. За грубыми, исчерченными ножами деревянными столами теснились кучки головорезов, шахтеров и просто отчаявшихся людей, чьи лица были скрыты в глубокой, неестественной тени от широких полей их потертых шляп; они азартно, с дикими криками и отборной руганью, играли в покер, изредка с силой, со всего размаху хлопая засаленными, липкими картами по потрескавшейся, липкой от пролитого виски поверхности столов. Воздух в помещении был настолько густым и сизым от едкого табачного дыма, что казалось, его можно было резать ножом, вешать на гвоздь и он бы не падал. Крейтон, не глядя по сторонам, не встречаясь ни с чьим взглядом, молча, с видом человека, который знает куда и зачем он идет, подошел к барной стойке, сделанной из темного, отполированного за долгие годы до зеркального блеска тысячами локтей дерева. Он не стал ничего говорить, просто коротко, почти невежливо кивнул в сторону запыленной полки с виски, на мгновение встретившись взглядом с барменом. —Сто миллилитров. Без льда. –его голос, низкий и хриплый, прозвучал негромко, но с такой странной, властной силой, что с легкостью прорезал плотный общий гам, пьяные крики и даже жалобные звуки пианино. Бармен, грузный, дородный, с бочкообразной грудью мужчина по имени Игнасио, с умными, уставшими от жизни, видавшими виды глазами и пышной, ухоженной седой щеткой усов, молча, с профессиональной, отточенной годами сноровкой, налил золотистой, тягучей, маслянистой жидкости в граненый, не самый чистый стакан, с глухим стуком поставив его перед охотником. —Не видел тебя тут пару дней, Крейтон. –начал Игнасио, принявшись с задумчивым, отрешенным видом протирать уже и так сияющий, как зеркало, бокал. —Уж было подумал, ты наконец-то решил покинуть наши негостеприимные, выжженные солнцем края и двинуть туда, где трава, как говорят, зеленее, небо–голубее, а девушки–краше и добрее. —Трава везде одинаковая, Игнасио. –отхлебнул Крейтон, и дешевое, но крепкое виски обожгло ему горло, даря желанное, хоть и временное, забвение. —Серая от пыли, коричневая от пролитой крови и желтая от мочи и страха. Никакой принципиальной разницы, поверь мне. —О, в этом, мой друг, ты чертовски, до боли прав. –бармен тяжело, с надсадой вздохнул, и его мощные, некогда сильные плечи слегка, почти незаметно опустились, выдав глубинную усталость. —Крови тут, увы, хватает с избытком. Льется она рекой, и не высыхает. И монстров, что ее проливают, тоже расплодилось видимо-невидимо. Порой мне начинает казаться, будто весь этот проклятый, бескрайний Техас–одна большая, незаживающая, вечно гноящаяся рана на теле нашего мира. И нет у нее, у этой раны, ни опытного целителя, ни мудрого хирурга, ни единой, самой призрачной надежды на скорое исцеление. Они на несколько минут погрузились в тягостное, но комфортное для обоих молчание, каждый унесшийся в свои невеселые, полные теней думы. Первым тишину нарушил Игнасио, понизив свой грудной, глубокий голос почти до доверительного, интимного шепота. —Знаешь, я тут на днях, в перерыве между разливами пойла, размышлял… о деньгах. Смешная и до крайности странная штука, не находишь? Мы все, как одержимые бесом, гонимся за ними, копим их, прячем, тратим, убиваем и умираем из-за них, продаем за них души и совесть. А ведь по своей сути, если разобраться, это просто никому не нужные, бездушные кружочки металла и ничем не подкрепленные клочки разноцветной бумаги. Не имеют они никакой собственной, внутренней ценности, ровно до того момента, пока все люди вокруг не договорились между собой, что она, эта ценность, есть. Выходит, самые сильные, самые долговечные и могущественные чары в этом мире–это чары всеобщего, молчаливого договора. Доверия. Или, что вернее и циничнее,–страха. А я вот, как последний дурак, простоял за этой самой стойкой тридцать долгих, пролетевших как один миг лет. Видел, как одни, с тяжеленными мешками, набитыми до отказа звенящим золотом, приходили сюда с гордым видом, а уходили с пустыми карманами, разбитыми сердцами и потухшими глазами. Другие же, заходившие сюда босыми, голодными и затравленными, уезжали потом на собственных, шикарных дилижансах, уставленных дорогими сундуками. И все это–ради этих блестящих, холодных безделушек с выбитыми на них цифрами. Не смешно ли? Не абсурдно ли? Крейтон снова сделал небольшой, смакующий глоток, давая золотистой, обжигающей жидкости медленно растечься по нёбу, смакуя ее сложный, дымный, с горьковатым послевкусием букет. —Ничто в этом мире, Игнасио, не обладает изначальной, данной свыше, божественной ценностью. –произнес он задумчиво, глядя на играющие в стакане блики, словно видя в них далекие звезды. —Только ту, что мы сами, по своей воле или по глупости, ей придаем. Пуля ценна лишь потому, что она может остановить зло, пусть и на время, отсрочить его приход. Вода ценна, ибо она дает жизнь, продлевая нашу общую агонию в этом мире. А деньги… деньги–это всего лишь универсальный, но очень капризный ключ, который может сделать твой путь чуть легче, комфортнее. Или, что случается куда чаще в моей практике,–невыносимо сложнее и опаснее. —Глубокомысленно, надо же. –хмыкнул бармен, и в уголках его глаз заиграли мелкие, лучистые морщинки, выдав редкую улыбку. —Может, тебе, парень, бросить наконец все это свое опасное, неблагодарное ремесло и податься в философы, в мыслители? Будешь тут, у меня за стойкой, умные речи толкать, мое виски просаживать и жизни местных, необразованных обывателей уму-разуму учить, на путь истинный наставлять. —Мое ремесло, Игнасио,–это все, что у меня есть. Все, что я собой представляю. –тихо, но с непоколебимой, стальной, не допускающей возражений твердостью в голосе ответил Крейтон. —Это не просто работа, не способ заработка. Это долг. Миссия. Кто-то же должен стоять на этой хлипкой, разваливающейся на глазах стене между вашим, обычным миром и вечной, ненасытной тьмой, что жаждет его поглотить. И пока я жив, пока моя рука может держать оружие, я буду на этой стене стоять. До самого конца. Внезапно, без малейшего предупреждения, словно по сигналу невидимого дирижера, стакан на стойке задрожал. Сначала едва заметно, заставив золотистую жидкость внутри слегка поблескивать, заколебавшись. Затем сильнее, заставив виски заплескаться и оставлять на отполированном до блеска дереве мокрые, причудливые, быстро исчезающие круги. Струны пианино в углу фальшиво, жалобно и пронзительно зазвенели, будто по ним проехалась невидимая, тяжелая, безжалостная рука. Картежники за столом замерли на полуслове, подняв головы и настороженно, с растущим страхом прислушиваясь к непонятному явлению. Оглушительный гул разговоров, смеха и ругани стих, сменившись гнетущей, давящей на уши настороженной тишиной, в которой был слышен лишь учащенный, неровный стук перепуганных сердец. Пол под ногами ощутимо, зловеще затрясся, и с полок за барной стойкой с оглушительным, хрустальным грохотом посыпались бутылки, разбиваясь о пол и наполняя воздух едким, спиртным, опьяняющим духом. —Землетрясение? –кто-то испуганно, срывающимся на фальцет голосом выкрикнул из темноты, и в его крике слышался чистый, неконтролируемый ужас. Но это было не землетрясение. Это было нечто иное, куда более целенаправленное, злое, древнее и неумолимое. Глухой, набатный гул, идущий, казалось, из самых недр земли, из ее огненного сердца, нарастал с каждой секундой, превращаясь в оглушительный, животный, полный ненависти рев, от которого закладывало уши и стыла, превращаясь в лед, кровь в жилах. И тогда, с оглушительным, кошмарным, рвущим барабанные перепонки треском, массивная, дубовая, обитая железом дверь таверны взорвалась внутрь, разлетевшись на тысячи острых, смертоносных, как кинжалы, щепок. На пороге, в клубах едкой, удушающей пыли и едкого, серного дыма, вырисовываясь из самого хаоса, высилась фигура, от которой веяло леденящим душу дыханием самого Ада. Оно было примерно человеческого роста, но на этом всякое, даже отдаленное сходство с чем-либо божественным или человеческим заканчивалось, обрывалось на самом корню. Тело существа сплошь состояло из потрескавшейся, раскаленной докрасна, живой магмы, сквозь глубокие, зияющие трещины которой прорывался ослепительный, слепящий, яростный желтый свет, словно внутри него пылало, билось в конвульсиях миниатюрное, проклятое солнце. Камни, вмурованные в его плоть, были черными, как самая темная техасская ночь, и отполированными до зловещего зеркального блеска. Глаза, если это можно было назвать глазами, были двумя огромными, немигающими угольками чистейшей, неразбавленной ненависти и всепоглощающей жажды тотального разрушения. Воздух вокруг него колыхался и дрожал от исходящего нестерпимого жара, волнами расходящегося по залу, а от всего существа, от его самой сути, тянуло удушающим, тошнотворным смрадом серы, расплавленного камня и паленой, тленной плоти. —Крейтон! –проревело чудовище, и его голос, низкий и многослойный, звучал как скрежет тысяч точильных камней, как грохот обрушающейся горной породы, как предсмертный хрип гиганта. —Твоя никчемная, жалкая душа будет гореть в вечном, неугасимом аду моего повелителя! На одно единственное, застывшее, выпавшее из времени мгновение в таверне воцарилась абсолютная, мертвенная, звенящая тишина, которую нарушал лишь треск тлеющих щепок на месте бывшей двери. А потом все, абсолютно все, разом пришло в яростное, хаотическое, безумное движение. Картежники, забыв о своих картах, деньгах и личных разборках, в едином, слепом порыве животной ярости и первобытного страха сорвались с мест и, с дикими, нечленораздельными, бессмысленными криками, доставая свои пистолеты, ножи и обрезки, открыли бешеный, беспорядочный, панический огонь по незваному гостю из самых преисподней. Пули, со зловещим, высоким звоном и воем, как назойливые мухи, отскакивали от каменной, раскаленной докрасна шкуры монстра, не причиняя ему ни малейшего, даже символического вреда, оставляя на его теле лишь крошечные, мгновенно заплывающие жидким огнем вмятины. А за крайним же столом, в самом углу зала, по кругу сидели три авантюриста, чья репутация была столь же пестрой, как и их происхождение: двое русских и один киргиз. Самый высокий из русских, богатырского сложения мужчина с густой окладистой бородой и бесшабашными глазами, по имени Водим, зажав в зубах самокрутку-козью ножку, от души смеялся над какой-то только что рассказаннной байкой, и смех его гремел, перекрывая даже грохот выстрелов. Второй русский, пониже ростом, но шире в плечах, с лицом, изборожденным шрамами, по имени Роман, оживленно, размахивая руками, обсуждал с киргизом по имени Милан детали недавней перестрелки, в которой эта лихая троица, по их собственным уверениям, в одиночку перебила целую банду «Красных Когтей», причем Милан, человек с хитрыми, раскосыми глазами и невозмутимым лицом, периодически вставлял свои замечания, кивая и поправляя свой тюбетейку. Владелец бара, старина Игнасио, человек понимающий и ценящий постоянство, всегда держал этот самый крайний круглый стол исключительно для этой неразлучной троицы, и никого другого туда не пускал, отгоняя посетителей суровым взглядом. Он прекрасно знал, что будет, если авантюристы внезапно нагрянут в его заведение, а их законное место окажется занятым каким-нибудь незадачливым чужаком–скандала, битых столов и возмещения ущерба было не избежать. Существо издало короткий, презрительный, полный насмешки и абсолютного пренебрежения рык. Оно даже не пошевелилось, не сделало ни единого движения, чтобы уклониться от града свинца. Одним мощным, размашистым, почти ленивым движением своей массивной, сложенной из живого камня и огня руки оно метнулось влево, смахнув троих ближайших нападавших с их ног, словно это были надоедливые, пыльные булыжники. Они с глухим, костоломным стуком и отвратительным хрустом ломающихся костей полетели в ближайшую стену и замерли там без движения, словно тряпичные куклы. Затем чудовище так же легко, непринужденно и страшно развернулось вправо, и еще двое бандитов были отброшены, как пустые мешки, через весь зал, ломая, как гнилые щепки, столы и стулья. В считанные, растянувшиеся в вечность секунды от всей шумной, воинственной, на секунду сплоченной компании остались лишь тихие, полные боли и ужаса стоны раненых, смешанные с запахом страха и крови. На ногах, посреди этого безумного хаоса, стояли непоколебимо, как скалы посреди бушующего шторма, только Крейтон, невозмутимо доставший свои верные, почти живые револьверы, и Игнасио, неожиданно спокойный и собранный за своей стойкой, как старый, опытный капитан на тонущем корабле. —Приятель, –громко, но без тени суеты или страха крикнул Крейтон, не отводя горящего, аналитического, сканирующего взгляда от монстра. —Есть чем отвлечь эту перегретую, самодовольную кучу булыжников? Мне нужно несколько секунд, всего лишь несколько драгоценных секунд, чтобы найти точку входа, его слабое место! —Для моего лучшего клиента и самого уважаемого постояльца всегда найдется что-то особенное, эксклюзивное, припасенное на черный день! –почти весело, с какой-то отчаянной бравадой отозвался бармен, и с этими словами он с ловкостью опытного фокусника выдернул из-под стойки нечто внушительное, смертоносное и впечатляющее–старый, но безупречно содержащийся, грозного, утробного вида шестиствольный гатлинг, укрепленный на массивной деревянной треноге. С силой и сноровкой, неожиданной для его тучного, грузного телосложения, он водрузил его на стойку, с грохотом откинув массивный предохранитель. —Ну, получи привет от старого доброго Дикси, мой раскаленный, незваный дружок! –рявкнул он, нажимая на спусковой крючок и прижимая приклад к своему плечу. Таверна буквально взорвалась, оглохла от оглушительного, непрерывного, разрывающего барабанные перепонки грохота залповой стрельбы. Тяжелые, калиброванные, пробивные пули гатлинга со свистом и воем, словно рой разъяренных шершней, впивались в мощную, каменную грудь монстра, не пробивая ее насквозь, но заставляя существо невольно, шаг за шагом, пятиться под этим стальным, сокрушительным, неумолимым градом. Чудовище ревело от чистой, бессильной, кипящей ярости, инстинктивно поднимая свои массивные, неуклюжие руки, чтобы прикрыть свое пылающее, искаженное злобой лицо. Оно было полностью, на все сто процентов отвлечено. Это был их единственный, последний шанс, и они оба это понимали. Глаза Крейтона, годами тренированные видеть то, что навсегда сокрыто от взора обычных, простых смертных, то, что прячется за тонкой пеленой нашей реальности, бешено, с нечеловеческой, почти машинной скоростью сканировали раскаленную, излучающую мощную магическую энергию тушу. Он искал изъян, слабину, малейшую, даже микроскопическую аномалию в плотном, многослойном, защитном магическом поле твари. И он нашел. Прямо в центре грудины, там, где у человека должно биться сердце, пылала, пульсируя, неестественным, багровым, зловещим светом странная, сложная, явно рукотворная печать–замысловатый, гипнотизирующий символ, похожий на скрюченную, древнюю, забытую руну, излучающую сконцентрированную, адскую энергию. Она была источником его силы, его жизни, его связи с хозяином. Она была якорем, намертво связывавшим его с волей Грегора. И его единственной, настоящей Ахиллесовой пятой. —Держи его, Игнасио! Держи, сколько сможешь! Из последних сил! –скомандовал Крейтон, уже целясь своим Солнцем, инстинктивно подбирая идеальный, единственно верный ракурс для выстрела. Но в этот самый решающий, критический момент длинная, снаряженная патронами лента гатлинга с сухим, щелкающим звуком захлебнулась, и сокрушительный, вселяющий ужас огонь прекратился так же внезапно, как и начался, оставив в ушах звенящую, оглушительную тишину. Игнасио с немым проклятием на лице лихорадочно, почти истерично попытался перезарядить оружие, его пальцы скользили по раскаленному, дымящемуся металлу, но монстр, воспользовавшись этой роковой, почти незаметной паузой, рванулся вперед с победным, торжествующим ревом. Огромная, раскаленная докрасна, испускающая жар лапа с легкостью, будто перышко, вырвала тяжелый гатлинг из ослабевших рук бармена и швырнула его в дальний угол, где то разбилось с оглушительным, металлическим грохотом. Другая лапа, словно стальные, безжалостные тиски, вцепилась в Игнасио, подняв его в воздух. Бармен застонал от невыносимой, пронзительной боли, и в воздухе тут же поплыл тошнотворный, сладковатый, приторный запах паленой ткани и обугленной, трескающейся кожи. —Слабый, жалкий, ничтожный человечишка! Ты умрешь первым, у меня на глазах! И твои мучения будут долгими! –проревело чудовище, приближая свое пылающее, искаженное злобой и ненавистью лицо к лицу Игнасио. Крейтон больше не мог ждать ни секунды, ни миллисекунды. Весь мир для него сузился до одной-единственной, маленькой, пылающей точки–той самой, багровой, мерзкой печати на груди монстра. Он не видел больше ничего вокруг, не слышал треска огня, стонов раненых и победного рева твари. В его ушах стоял лишь ровный, гулкий, монотонный шум его собственной крови, бегущей по венам, громкий, как водопад. Он сделал глубокий, медленный, выверенный вдох, наполовину выдохнул и замер, превратившись в живую, дышащую статую, в идеальный, безупречный инструмент смерти. Его указательный палец на спусковом крючке Тени плавно, без малейшего усилия, почти ласково пошел назад. Выстрел прозвучал одиноко, почти буднично, скромно, после недавнего оглушительного грохота гатлинга. Но он был единственным, что имело настоящее, огромное значение во всей этой безумной, сошедшей с ума вселенной. Свинцовая пуля, отлитая им самим в тишине и уединении его дома и освященная в костре, разожженном из перьев настоящего ангела-хранителя, просвистела сквозь задымленный, дрожащий от жара воздух и ударила точно, математически, абсолютно точно, в самый центр пылающей, багровой, ненавистной печати. Раздался звук, похожий на оглушительный, всезаполняющий треск лопнувшего на тысячи острых осколков гигантского хрустального колокола. Багровый, нечестивый, адский свет печати погас, сменившись на одно лишь мгновение ослепительно-белым, чистым, почти святым сиянием, что на миг озарило, осветило изнутри всю таверну, отогнав тени. Затем по всему телу монстра, от самой макушки до закопченных пят, побежали черные, глубокие, как пропасти, трещины, словно паутина, словно сеть. Оно замерло на месте, его горящие, полные ненависти глаза неестественно, по-человечески расширились, отражая немое, безмолвное удивление и первобытный, животный ужас перед небытием. Лапа, сжимавшая Игнасио, разжалась, и бармен с глухим, тяжелым стуком рухнул на пол, тяжело и прерывисто, с хрипом дыша. Само же существо издало последний, протяжный, скрежещущий, полный отчаяния, боли и непонимания стон, и рухнуло навзничь, рассыпавшись на полу в груду потухших, почерневших, безжизненных камней и пепла. Нестерпимый, обжигающий жар спал почти мгновенно, и в таверне стало зябко, холодно и пусто. Крейтон немедленно, не теряя ни секунды, подбежал к Игнасио, осторожно, но твердо помогая ему подняться на ноги. Тот, морщась от пронзительной боли, потер свою обожженную, красную грудь, с огромным, искренним, почти детским облегчением выдохнув. —Черт возьми, Крейтон… Ты спас мне жизнь. В очередной раз. Честное слово, я уже мысленно, по-настоящему попрощался с этой грешной, несправедливой землей и даже начал с интересом гадать, какое же виски подают в аду для таких, как я, грешных барменов. —Не трать своего драгоценного времени на пустые, глупые фантазии. –мрачно, но беззлобно, почти по-дружески пошутил Крейтон, уже поворачиваясь и помогая подняться еще нескольким бандитам, отделывавшимся, к их счастью, лишь ушибами и ссадинами. —Там, если верить старым, пыльным манускриптам, подают исключительно расплавленный, жидкий свинец. И то, скупятся, выдают лишь по большим праздникам. Раненых перевязывали, используя для этого все, что было под рукой–разорванные в клочья рубахи, остатки относительно чистых барных полотенец, кто-то уже подносил им выпивку, чтобы заглушить шок, боль и накатившую пустоту. И в этот самый момент, когда в воздухе уже начало разливаться, расходиться кругами чувство облегчения и спасения, из груды остывших, безжизненных камней, что еще секунду назад были грозным, почти непобедимым монстром, раздался Голос. Он был низким, гулким, идущим из самых глубин мироздания, и полным такой древней, бездонной, абсолютной и всепоглощающей ненависти, что кровь в жилах у всех присутствующих буквально застыла, превратилась в лед. Это был не голос самого существа. Это был голос, говоривший через него, голос его истинного повелителя, его создателя. —Демонобой Крейтон… –проскрежетал, продираясь через реальность, тот голос, и погасшие, потухшие глаза монстра на миг вновь вспыхнули коротким, адским, зловещим огнем. —Ты наивно, по-детски полагаешь, что эта ничтожная, жалкая стычка–твоя победа? Это всего лишь отсрочка, короткая, унизительная передышка перед настоящим, тотальным буревестником, что уже на подходе. Я пришел сюда лишь как вестник. Вестник твоей неминуемой, мучительной гибели и гибели всех, кого ты когда-либо знал, кого ты когда-либо, в глупости своей, называл другом или братом. Я найду их. Я найду каждого, до единого, из твоих бывших братьев по оружию, этих жалких, тлеющих, ничтожных искр угасшего, забытого пламени, и погашу их одного за другим, медленно, мучительно, с наслаждением. Люциан, Август, Акон… все они, каждый из них, умрут в страшных, невообразимых муках, прежде чем я возьмусь за тебя, за последнего. Их сила, их боль, их отчаяние станет моей силой, моим топливом, моим наслаждением. Эта планета, этот шар грязи и породы, была моей колыбелью, моим домом миллиарды лет назад, и она вновь станет моей, я верну себе то, что по праву, по закону силы природы принадлежит мне и только мне. И ничто в этом жалком мире–ни твоя слепая, глупая вера, ни твои проклятые, кощунственные пули не остановит меня. Ничто. Никогда. Голос смолк, истощив свою энергию, и свет в глазах монстра угас окончательно и бесповоротно, на этот раз навсегда. В таверне вновь, уже во второй раз, воцарилась гробовая, давящая, звенящая тишина. Все выжившие, как завороженные, не в силах отвести взгляд, смотрели на Крейтона. На его лице, обычно таком непроницаемом, каменном, ясно читалась и отражалась, как в зеркале, целая буря противоречивых, яростных эмоций–глубочайшее, парализующее замешательство, леденящий душу, первобытный ужас и яростная, всепоглощающая, слепая ярость. Грегор. Это был его голос, его истинный, ни с чем не сравнимый, страшный голос. И он знал их всех. Он поименно, без ошибки знал всех его бывших товарищей, всех его братьев по оружию. И он вел на них настоящую, безпощадную, тотальную охоту. Крейтон медленно, будто в глубоком трансе, с трудом повернулся к Игнасио, и в его глазах, впервые за многие, долгие годы, читалась неподдельная, неконтролируемая, детская паника, которую он уже не мог, не в силах был скрыть. —Он убьет их. Он действительно, на полном серьезе убьет их всех, одного за другим, как цыплят. Что же мне делать? Что я, черт возьми, должен делать? Бармен, все еще смертельно бледный от перенесенной боли, шока и потери крови, посмотрел на него с странным, глубоким, всепонимающим взглядом, доступным лишь тем, кто сам прошел через адское горнило страданий и боли, кто видел самую суть жизни и смерти. Он тяжело, медленно положил свою сильную, жилистую, испещренную шрамами руку на плечо охотника. —Слушай меня, парень, и запомни мои слова хорошенько, вбей их себе в голову. В такие судьбоносные, поворотные моменты, на самом острие бритвы, на лезвии ножа, не бывает заранее приготовленных, удобных, правильных или неправильных решений. Бывают только твои собственные решения. Твои и ничьи больше. Так что делай лишь то, что считаешь нужным, что велит тебе твоя совесть. То, что продиктовано тебе не животным страхом, не слепой жаждой мести, а тем, что тихо, но уверенно живет и стучит вот здесь, глубоко в груди, в самом сердце. –он ткнул себя пальцем прямо в сердце, в самое его нутро. Эти простые, но до безобразия честные и по-житейски мудрые слова, словно последний, решающий, вбитый молотом гвоздь, вбили в сознание Крейтона долгожданную, кристальную ясность. Он ненавидел их, этих людей со старой фотографии, всеми фибрами своей израненной души. Он презирал их за слабость, за мелочность, за то самое, непростительное предательство, что разорвало их братство на мелкие, окровавленные куски, за то, что они позволили своему великому, яркому Пламени угаснуть, рассыпаться на жалкие, одинокие, беспомощные искры. Но мысль о том, что все они, каждый без исключения, будут безжалостно, как насекомые, уничтожены этим древним, абсолютным, космическим злом… что Грегор восторжествует, используя их смерть как ступень, как трамплин к своей окончательной, тотальной победе… Нет. Этого он, Демонобой Крейтон, допустить не мог. Никогда. Его личная, сокровенная война всегда велась с демонами и силами тьмы, но его высший, неизменный, данный свыше долг всегда заключался в защите этого хрупкого, несовершенного, но прекрасного в своем несовершенстве мира. Всего мира. Даже той его некрасивой, грешной, предавшей его части, что когда-то, очень давно, в другом времени, в другой жизни, отвернулась от него и оставила его в одиночестве. Он медленно, с невероятным, врожденным чувством собственного достоинства и осознанной цели, выпрямился во весь свой немалый рост. Его взгляд, до этого мечущийся, испуганный и неуверенный, внезапно очистился, помутневшие воды улеглись, и в нем вновь, ярче чем когда-либо, загорелся тот самый, знаменитый двойной огонь–фанатичная, не знающая сомнений и страха решимость охотника и холодная, отточенная, как самое острое лезвие, мудрость опытного воина, слишком хорошо знающего истинную, горькую, кровавую цену каждой, даже самой маленькой победы. Он посмотрел на остывшие, безжизненные, ничего не значащие теперь останки монстра, словно давая клятву не ему, не этому куску камня, а всему миру, всем его теням и свету, всем его грехам и добродетелям. —Я остановлю тебя, Грегор. –произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как железный обет, высеченный на вечной каменной скрижали. —Остановлю тебя во что бы то ни стало. Я не могу, я не имею права допустить, чтобы на этот прекрасный, полный жизни, надежды и борьбы мир, опустилась, накрыла его своим крылом твоя древняя, всепоглощающая, бессмысленная тьма.