Глава 8:Тени наследия

Теневое Королевство. Этот мир не был похож ни на что из того, что знали живые на поверхности. Он существовал как бы в складке реальности, в кармане вечного сумрака, куда не проникали лучи дневного светила. Небо здесь было небом лишь по названию–бескрайний, бархатисто-черный, мерцающий холодным, призрачным сиянием миллионов нездешних звезд и бледных, похожих на разлитую жемчужную пыль, спиралей туманностей. Они не грели, эти звезды, лишь освещали, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые иногда двигались сами по себе. Воздух был прохладен, влажен и имел особый, сложный запах прелой листвы, старого камня, озоновой свежести после незримой грозы и сладковатой, едва уловимой нотки медных монет и сухих роз. Земля под ногами чаще всего была покрыта мягким, упругим мхом цвета темного изумруда или фиолетового пепла, а там, где его не было, проступала гладкая, отполированная веками черная базальтовая плита, испещренная серебристыми прожилками неизвестного минерала. По этому миру, среди лесов гигантских, причудливо изогнутых грибов, светящихся мягким бирюзовым или лиловым светом, среди полей шепчущих, полупрозрачных трав и через хрустальные, звенящие на ветру реки, текли жизни его обитателей. Теневое Королевство было домом для вампиров, не тех кровожадных чудовищ из человеческих сказок, а утонченной, древней расы, чья культура и история насчитывала тысячелетия. Они строили свои города не вверх, к небу, а вглубь, в тело самой земли, или вписывали их в ландшафт с такой гармонией, что каменные шпили и ажурные мосты казались естественным продолжением скал и лесов. Их архитектура была готичной, изысканной и печальной: высокие стрельчатые окна, витражи, изображающие не сцены из священных книг, а узоры ночного неба, танцы теней и портреты давно ушедших предков; башни, тоньше игл, теряющиеся в вечном мраке верхов; площади, вымощенные плиткой, которая при шаге издавала тихую, мелодичную ноту. Жили они неспешно, ибо время здесь текло иначе. Основой их общества была "Теневая Плеть"–сложная иерархия, основанная на возрасте, силе, мудрости и заслугах. Были среди них ремесленники, чьи руки создавали вещи невероятной красоты из обсидиана, лунного камня и застывшего света; были ученые, изучавшие философию звезд и метафизику теней; были воины, охранявшие покой королевства от редких, но страшных существ, что иногда рождались в самых глухих уголках их мира. И над всеми ними, уже три столетия, правил Тенелорд Вейн. Его дворец, "Черная Цитадель", был не в самом королевстве, а возвышался на отдельном, неестественно остроконечном черном холме за его пределами, связанный с Ноктюрном лишь одним узким, парящим в пустоте мостом из черного камня, который называли "Путь Покорности". С высоты этого холма, из высоких окон Цитадели, открывался вид на все королевство–на мерцающие огни Ноктюрна, на темные леса светящихся грибов, на серебристые ленты рек. Это была стратегическая позиция, место силы и символ власти: лорд наблюдал за всем, оставаясь отделенным, возвышенным, почти божественным в своем отстранении. Стены Цитадели были черными и гладкими, как полированный оникс, поглощали даже призрачный свет звезд, и лишь в узких бойницах и окнах горели тусклые, холодные огни. Внутри царила торжественная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом плащей стражей, да отдаленным эхом шагов по бесконечным, устланным черными коврами коридорам. В самом сердце цитадели, в Тронном зале, Вейн сидел на своем возвышении. Трон был высечен из единой глыбы темно-красного, почти черного камня, испещренного золотыми прожилками, и больше походил на саркофаг или алтарь, чем на место для сидения. Сам лорд, облаченный в свои привычные темные одежды и длинный плащ, казался частью этого мрачного величия. Его лицо, обычно холодное и уверенное, сейчас выражало лишь глубокую, всепоглощающую тоску. Взгляд его красных глаз был устремлен в пустоту, сквозь стены, сквозь время, в давно утраченное прошлое. Пальцы его правой руки бессознательно теребили простой, невзрачный медальон на тонкой серебряной цепочке, скрытой под одеждой. —С вами все в хорошо, ваше темнейшество? –тихий, почтительный голос вывел его из оцепенения. К трону приблизился его слуга, Элрик. Он был вампиром средних лет, что означало около пятисот лет от роду, достаточно молодой, с аристократически бледным лицом, аккуратно подстриженными темными волосами и внимательным, преданным взглядом. Он носил скромный, но качественный камзол темно-серого цвета и держал в руках свиток с обычными хозяйственными отчетами, но, видя состояние повелителя, не решался его подать. Вейн медленно перевел на него взгляд, словно возвращаясь из очень дальнего путешествия. Он вздохнул, и этот звук был похож на шелест сухих листьев в безветренную ночь. —Хорошо? –переспросил он, и его голос, обычно такой властный и звучный, прозвучал глухо, устало. —Что такое "хорошо", Элрик? Когда последний раз в этих стенах было по-настоящему хорошо? Когда здесь звучал смех, который не был эхом прошлого? Когда воздух пах не пылью веков и холодным камнем, а живыми цветами, теплым хлебом… ее духами? Элрик почтительно склонил голову, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее сочувствие. Он служил Вейну дольше всех, почти все триста лет его правления, и иногда, очень редко, угадывал под маско черты того неумолимого, молодого лорда, полного страсти и горя, который когда-то пришел в этот мир и изменил его. —В этом величии, –продолжал Вейн, делая неопределенный жест рукой, очерчивая пространство зала, —остро не хватает хаоса жизни. Простых, глупых, человеческих вещей. Запаха дождя на горячей земле. Усталости в мышцах после честного рабочего дня. Глупой ссоры из-за ничего… и такого же глупого примирения. Я отстроил империю из теней, Элрик. Но тени не могут согреть постель поутру. Не могут ответить на вопрос, который ты даже не успел задать. Они лишь отражают то, что было. Вечное эхо. —Это из-за вашей любви, мой лорд? –осторожно спросил Элрик, зная, что касается запретной, болезненной струны. —Из-за леди Изабель? Вопрос, как удар тонкого, острого кинжала, пронзил броню отрешенности Вейна. Его пальцы сжали медальон так сильно, что металл впился в кожу. По его щеке, по безупречно бледной коже, скатилась единственная, кристально чистая слеза. Она сверкнула, как алмаз, в тусклом свете зала и упала на черный бархат его плаща, оставив темное пятно. —Из-за нее? –повторил Вейн, и его голос стал странным, словно в нем боролись невыплаканные рыдания и леденящее спокойствие отчаяния. —Нет, Элрик. Не "из-за". Она не причина этой тоски. Она была… лекарством от нее. Солнцем в этом вечном мраке. И теперь, когда ее нет… болезнь вернулась. С удесятеренной силой. Завтра ровно триста лет, как я сижу на этом троне. Триста лет, как я ношу эту корону. И ровно триста лет, как мое сердце, если оно еще у меня есть, превратилось в глыбу льда, которая тает лишь для того, чтобы превратиться в слезы. Изабель… –Он произнес это имя шепотом, словно священную молитву или страшное проклятие. —Она улыбалась даже этому мраку. Видела в нем не тьму, а покров для звезд. Говорила, что тени делают свет ярче. А теперь… теперь только тени и остались. И никакого света. Элрик открыл было рот, чтобы сказать что-то утешительное, что-то о том, что ее память жива в сердцах подданных, что королевство процветает под его мудрым правлением… но Вейн резко, почти отчаянно махнул рукой, прерывая его. —Не надо, старый друг. Не произноси заученных фраз. Они горчат на языке и пусты по смыслу. Она мертва. Я жив. И между этими двумя фактами пролегла пропасть в двести лет одиночества. Оставь меня, Элрик. Оставь одного. И эти отчеты… –он кивнул на свиток в руках слуги, —отложи. Цифры, поставки, квоты… они не заполнят пустоту. Они лишь напоминают, что время течет, хотя для меня оно остановилось в тот день, когда перестало биться ее сердце. Слуга, понимая, что любые слова сейчас будут лишь солью на рану, безмолвно склонился в почтительном поклоне и так же тихо удалился, растворившись в глубоких тенях коридора. Его собственное сердце сжалось от грусти за повелителя. Он видел, как с каждым годом, с каждым десятилетием Вейн становился все более замкнутым, все более отчужденным, утопая в воспоминаниях о той единственной, ради которой он когда-то совершил роковую сделку и потерял все. Элрик вышел из Цитадели, пересек по зловеще беззвучному Пути Покорности и ступил на улицы Ноктюрна. Здесь, в "вечном мраке", как называли свое небо местные жители, понятия дня и ночи были условны. Жизнь текла по своим, особым циклам, подчиняясь не солнцу, а пульсации магических линий, пронизывающих королевство, и внутренним часам его обитателей. Однако город не погружался в полную тьму. Повсюду горели фонари, но не простые, с огнем, а магические. В изящных, ажурных конструкциях из черного металла висели или левитировали сферы из холодного кристалла, внутри которых мерцали и переливались захваченныц звездный свет, души светлячков-долгожителей или сгустки чистой магической энергии. Они отбрасывали призрачное, серебристо-голубое, сиреневое или изумрудное сияние, в котором двигались тени горожан. Завтрашний праздник уже чувствовался в воздухе. На площадях возводили временные арки из переплетенных светящихся лоз, на башнях развешивали знамена с гербом Вейна, стилизованной летучей мышью на фоне кроваво-красной луны. Но самое впечатляющее зрелище ожидало всех на центральной площади–там, под плотным бархатным покровом, скрывалось нечто грандиозное. Все шептались об этом. Подарок гильдии скульпторов к юбилею лорда. Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, Элрик решил не сразу возвращаться к своим обязанностям, а зайти в "Тихий Отстой"–одну из старейших таверн города. Таверны Теневого Королевства разительно отличались от своих шумных, пропахших пивом и потом техасских собратьев. Тихий Отстой располагался в пещере естественного происхождения, стены которой были отполированы до зеркального блеска и инкрустированы мерцающими кристаллами. Вместо столов и стульев здесь были каменные лавки, обитые темным бархатом, и низкие столики из черного дерева. Воздух был наполнен тонким ароматом ночных цветов, древних книг и… крови. Не свежей, животной, а особой, консервированной и обработанной, с добавлением редких специй и эликсиров. Именно это было основным напитком местных завсегдатаев. Элрик занял свое привычное место в углу, кивнув нескольким знакомым аристократам, негромко беседующим над хрустальными бокалами. К нему сразу подлетел, не касаясь пола, юный слуга-призрак, прозрачный и печальный. —Вечность во льду, как обычно, господин Элрик? –прошептал призрак, его голос звучал, как ветер в дымоходе. —Да, Лаэрт, –кивнул Элрик, пытаясь сбросить с себя тень уныния повелителя. —И… знаешь что? Добавь туда капельку лунной полыни. Сегодня нужно что-то покрепче. Призрак пропел что-то вроде согласия и растворился. Через несколько минут перед Элриком появился, материализовавшись из воздуха, высокий бокал из темного стекла. Внутри, почти до краев, плескалась густая, темно-рубиновая жидкость, по стенкам стекали инеевистые кристаллики льда особого рода, который никогда не таял, а лишь охлаждал содержимое. На поверхности плавала одна-единственная серебристая капля эссенции полыни. Элрик взял бокал, ощутив приятную прохладу, и залпом выпил половину. Напиток, смесь отборной человеческой крови, дистиллированной лунным светом и щепоткой пыли с падающих звезд, разлился по жилам теплой, бодрящей волной, на мгновение отгоняя прочь тень печали. —Тяжелый день у повелителя? –раздался голос справа. Элрик обернулся. К его столику подошел Кассиус, командующий городской стражей, старый вампир с лицом, изрезанным шрамами, и пронзительными желтыми глазами. Он был одет в практичную, но элегантную черную униформу с серебряными пуговицами. —Кассиус, –кивнул Элрик. —Присаживайся. И да… тяжелый. Как и всегда в это время года. Годовщина. Кассиус тяжело опустился на скамью напротив, заказал себе простую Кровь рассвета и вздохнул. —Триста лет. Целая эпоха. И все еще болит, как вчера. Я помню ее, знаешь ли. Леди Изабель. Она… заставляла тебя верить, что этот вечный мрак не проклятие, а дар. Что тишина не пустота, а покой. —Он до сих пор ее любит, –тихо сказал Элрик, отпивая еще глоток. —Так, как будто она ушла вчера. И это убивает его, Кассиус. Медленно, по капле. Он правит вампиром. Воюет с тенью. А сам становится все больше тенью. —Мы все тени здесь, старина, –мрачно ухмыльнулся Кассиус. —Но он–та тень, что дает нам форму. Без него это королевство рассыплется в прах или станет добычей для каких-нибудь внешних паразитов. Как те странные гуманоиды с Поверхности, что иногда пробиваются через слабые места в барьерах. —Он силен, –согласился Элрик. —Силен как никогда. Но сила–плохая компания для одинокого человека. Она не ответит ему "доброе утро". Не прижмется к нему в холодную ночь. Их разговор, тихий и задушевный, был прерван внезапно. Снаружи, сквозь толщу каменных стен, донесся не просто крик, а вопль ужаса, чистого, животного страха, а следом грохот и звук ломающегося камня, такой громкий, что даже кристаллы в стенах задребезжали. Все в таверне замерли. Кассиус мгновенно вскочил на ноги, его рука легла на эфес шпаги. Элрик, не раздумывая, бросил на стол несколько теневых монет и стремглав выскочил на улицу, следом за командиром стражи. Картина, открывшаяся им, была не из обыденных для тихого Ноктюрна. Посреди площади, у светящегося фонтана с изваянием плачущего ангела, стояло… нечто. Существо чуть выше человека, сложенное, казалось, из раскаленных добела камней и сочащейся между ними густой, оранжевой магмы. Оно не имело четких форм, его контуры плавали и колебались от жара, но угадывались мощные конечности и нечто, напоминающее голову с двумя угольками глаз, пылавшими неистовой, тупой яростью. От него исходил невыносимый жар, заставлявший воздух дрожать, а ближайшие магические фонари потухать с шипением. Вокруг валялись опрокинутые лотки рынка, а несколько горожан-вампиров, шипя от боли и страха, отползали прочь, на их бледной коже виднелись страшные ожоги. Один из стражей уже лежал без движения, его доспехи спеклись в единый комок. —К оружию! К повелителю! –кричал кто-то, но голос терялся в общем хаосе. Кассиус уже вытаскивал шпагу, но Элрик опередил его. Не будучи главным воином, он был опытным и преданным слугой своего лорда. Чувство долга пересилило страх. Он выхватил из ножен у пояса свой элегантный, но смертоносный рапирный меч, клинок которого был отлит из тенестой стали и отдавал холодным, голубоватым светом. —Отойди, тварь! Ты не в своем мире! –крикнул он, занимая боевую стойку. Магматический монстр, если он вообще что-то понимал, повернулся к нему. Из его гортани вырвалось хриплое, похожее на кипение лавы, урчание. Он двинулся на Элрика, тяжело ступая, оставляя на мостовой дымящиеся, оплавленные следы. Атака его была проста и страшна: он занес огромную, бесформенную руку и обрушил ее на вампира, как молот. Элрик отпрыгнул в сторону с вампирской скоростью, чувствуя, как жар обжигает край его плаща. —Элрик, осторожно! –крикнул Кассиус, пытаясь зайти сбоку. —Оно раскалено! Прямой удар бесполезен! Элрик кивнул, его ум, отточенный веками службы, уже анализировал. Вместо того чтобы бить по твердой, раскаленной коже, он сконцентрировался на сочленениях, на тех потоках магмы, что связывали камни. Его клинок, холодный, как сама смерть, вонзился в оранжевый поток на сгибе руки. Раздался резкий, шипящий звук, будто раскаленное железо опустили в воду. Магма на мгновение почернела, затвердела, и движение конечности монстра затруднилось. Существо ревело от ярости и боли. —Суставы! Бей по суставам и потокам энергии! –скомандовал Кассиус своим подбегавшим стражам, и те, вооружившись алебардами с кристаллическими наконечниками, начали окружать тварь. Элрик, не останавливаясь, сделал еще несколько молниеносных выпадов, каждый раз поражая энергетические узлы существа. Его рапира металась, как жало, точная и безжалостная. Монстр, очевидно, не ожидал такого сопротивления и такой тактики. Его удары становились все более хаотичными. Вскоре, после серии метких уколов в колено и основание туловища, а также скоординированной атаки стражей, существо замерло, его внутренний огонь начал угасать. С последним, тихим потрескиванием, оно рухнуло на землю, превратившись в груду потухших, почерневших и все еще дымящихся камней, скрепленных застывшей, стекловидной лавой. Элрик, тяжело дыша, опустил клинок. Вокруг собирались горожане, смотрели с ужасом и благодарностью. Кассиус подошел к нему, похлопал по плечу. —Не плохо для управителя дворцовым хозяйством. Где ты научился так фехтовать? —Триста лет наблюдений за лучшими воинами королевства, –улыбнулся Элрик, но улыбка не добралась до глаз. Он смотрел на груду камней. —Но это существо… оно было чужим. Совершенно чужим. Такое чувство, будто оно пришло не из другого места, а из другого… времени. Или другой геологии. Кассиус нахмурился, присев у останков. —Ничего подобного в архивах нет. Это не подземный дух, не элементаль, не мутант. Это… искусственное. Созданное. И посмотри на эти узоры на камнях, они слишком правильные. В голове Элрика уже зрела другая мысль. Если это разведчик, то где основной отряд? Если это пробный шар, то кто его запустил? Решив, что лорд должен об этом знать немедленно, и, возможно, узнать больше по самому телу, он обратился к Кассиусу: —Мне нужно доставить это… это тело лорду. Немедленно. Пока магия, что его скрепляла, полностью не рассеялась. Можешь выделить людей? —Конечно, –кивнул Кассиус. —Но будь осторожен, Элрик. Если это предвестник чего-то большего… завтра праздник. Город будет уязвим. Элрик лишь мрачно кивнул. С помощью четырех стражей они взгромоздили остывающую, тяжелую тушу на импровизированные носилки и направились обратно к Пути Покорности и Черной Цитадели. Подъем по зловещему мосту всегда был испытанием. Под ногами бездна, наполненная не тьмой, а чем-то более плотным, похожим на жидкую тень, которая, как говорили легенды, поглощала навсегда тех, кто терял опору. Неся свою жуткую ношу, они достигли врат Цитадели. Стражи у ворот, увидев их, широко раскрыли глаза, но пропустили без вопросов, Элрик был слишком хорошо известен. Он поднялся по бесконечным лестницам, прошел через залы и, наконец, постучал в дверь личных покоев Вейна. Из-за двери донесся раздраженный, полный боли голос: —Я же сказал, оставь меня одного, Элрик! Уходи! Я не в настроении ни для каких докладов! —Мой лорд, простите, но это чрезвычайно важно! –настоятельно сказал Элрик и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь, жестом приказав стражам внести носилки. Вейн стоял у огромного окна, смотря в черную бездну неба, и обернулся, его лицо было искажено гневом и скорбью. Но гнев замер на его губах, сменившись ледяным изумлением, когда он увидел, что несут его слуги. Элрик с усилием помог сбросить массивные останки монстра на пол посреди комнаты. Камни гулко стукнули о черный мрамор, рассыпавшись еще больше. —Что… что это? –спросил Вейн, его голос потерял всю эмоциональность, стал холодным и аналитическим, каким бывал в моменты кризиса. —Эта тварь атаковала на площади, в самом сердце Ноктюрна, –доложил Элрик, вытирая пот со лба и сажу с рук. —Она ранила пару горожан и трое стражей. Кассиус и я с трудом одолели ее. Она… она не отсюда, мой лорд. Ни по виду, ни по энергетике. Вейн медленно приблизился к груде камней, отстранив стражей жестом. Его красные глаза сузились, изучая структуру, застывшие потоки лавы, странную, почти инопланетную энергетику, что еще витала вокруг трупа. Он наклонился, провел рукой над камнями, не касаясь их, и на его лице появилось выражение, которого Элрик не видел очень давно, смесь шока, понимания и старого, глубокого страха, того страха, что заставил бы дрогнуть даже сердце лорда теней. —Неужели… –прошептал Вейн, и его голос был полон леденящего душу предзнаменования. —Это он…Но как... —Кто, лорд? –тихо спросил Элрик, распустив стражей, чтобы они вышли. —Кто это сделал? Вейн выпрямился. Его лицо снова стало маской лорда, но теперь в ней читалась тревога, настоящая, живая тревога, которую он не пытался скрыть. Он больше не мог врать или утаивать, не перед тем, кто только что рисковал жизнью, защищая его город. —Этот монстр, –сказал он, указывая на труп, —пришел не из нашего мира и не из соседних. Он проник сюда с Поверхности. Его создал и прислал сюда, как разведчика, как пробный шар, тот, кого я боялся увидеть вновь. Грегор. Адская Секира. Элрик поморгал, имя мало что ему говорило, но титул звучал зловеще. —Пять лет назад, –продолжал Вейн, его взгляд стал отрешенным, он снова видел прошлое, не трехсотлетнее, а совсем недавнее, —он пришел к нам, к нашей… банде. Пламя Пустоши. Он предлагал могущество, силу, способную изменить мир, подчинить себе все, что мы видим. Он говорил о порядке, о новом мире, где сильные правят по праву рождения. Одни, ослепленные жаждой власти или отчаянием, были готовы принять его предложение. Другие, среди которых был и я, видели в нем лишь древнее, слепое разрушение и рабство под маской силы. Мы… чуть не перебили друг друга в тот день. Споры, угрозы... и в итоге мы разошлись. Распались. И похоже он что-то затеял,раз отправил разведчика сюда. —Что же нам делать, мой лорд? –спросил Элрик, сердце его сжалось от холодного предчувствия. —Если это разведчик… —Это именно разведчик, –твердо сказал Вейн. —Оценивающий нашу силу, наши защиты, нашу реакцию. И раз он проник сюда, значит, барьеры не так надежны, как я думал. Его сила… она фундаментальна. Она из самой сердцевины мира. Нам нужно усилить все, Элрик. Вдвое, втрое. Боевую мощь гарнизонов, магические барьеры на границах королевства, дозоры на всех подступах, особенно на Пути Покорности. Никто и ничто не должно проникнуть сюда без нашего ведома. Никто, кроме нас самих. —Но, лорд, –осторожно напомнил Элрик, —завтра… праздник. Трехсотлетие вашего правления. Весь город готовится. Люди ждут вашей речи, представления… Стоит ли его отменять? Это посеет панику раньше времени. Вейн на мгновение задумался, потирая переносицу. Он смотрел в окно, на огни Ноктюрна внизу, на темную массу королевства, которое он охранял триста лет. —Нет, не стоит, –решил он наконец. —Отмена праздника будет сигналом слабости. Грегор, если он наблюдает, поймет, что мы боимся. Нет. Пусть праздник идет. Но мы будем настороже. Удвой, нет, утрой охрану на всех подступах ко дворцу и в самом городе. Поставь лучших лучников и магов на крыши вокруг площади. И чтобы Кассиус держал стражу в полной боевой готовности, даже во время торжеств. Праздник–не повод расслабляться. Теперь иди, Элрик. Исполни мой приказ. Немедленно. И скажи Кассиусу, чтобы ждал меня в тронном зале через час. Нам нужно обсудить детали. Слуга, ободренный решительностью и ясностью повелителя, склонился в поклоне и быстро удалился, чтобы передать распоряжения. Вейн же остался один с остывающим трупом. Он присел на корточки, внимательно рассматривая его. И тогда, в слабом, мерцающем свете от последних тлеющих сгустков магмы, он увидел на одном из камней, на самом крупном, едва заметный знак. Не естественный узор, а четкую, выжженную магией печать. Символ, напоминающий стилизованное пламя внутри кольца, или… расколотую гору. Печать Грегора. —Так, значит, ты уже метишь свои творения, –прошептал Вейн. —Хочешь, чтобы я знал, от кого пришла беда. Хочешь запугать. Старая тактика. Без колебаний Вейн выхватил Тесак-кровоспускатель. Меч засветился зловещим алым светом, откликаясь на волю хозяина, наполняя комнату тихим, угрожающим гудением. Он не стал рубить, а точным, сильным ударом острия ткнул прямо в центр печати. Раздался звук, похожий на лопнувшее стекло и вырвавшийся из глубин земли пар одновременно. Печать треснула, и в тот же миг все тело монстра, вся груда камней, содрогнулась и рассыпалась на сотни мелких, совершенно обычных, ничем не примечательных осколков вулканической породы. Связующая их темная магия была уничтожена, оставив лишь запах серы и пепла. Вейн поднялся, глядя на кучу щебня. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горела решимость и холодная ярость. —Я буду готов к встрече, Грегор, –тихо, но четко произнес он, обращаясь к пустоте, к той силе, что уже протягивала к его миру свои огненные щупальца. —На этот раз я не буду один. И мое королевство не станет легкой добычей. Приходи. Попробуй. Мы будем ждать. Настал новый день, вернее, время, отведенное для празднеств. Весь Ноктюрн преобразился до неузнаваемости. Гигантские, почти невесомые на вид конструкции из темного металла и светящегося кристалла были воздвигнуты на всех основных площадях. С башен свисали гирлянды из живых светящихся грибов, меняющих цвет в такт тихой, меланхоличной музыке, что лилась отовсюду, то ли из невидимых источников, то ли из самого воздуха. Музыка была странной и прекрасной: смесь глубоких, вибрирующих нот, похожих на звук огромного подземного органа, с высокими, звенящими переливами, напоминающими падение хрустальных осколков. Это была музыка Теневого Королевства, печальная, величественная и бесконечно сложная. Повсюду были расставлены длинные столы, покрытые черным бархатом, на которых в изобилии красовались не столько яства, сколько произведения искусства: скульптуры изо льда и тени, застывшие в причудливых формах; сосуды с дымящимися эликсирами, переливающимися всеми цветами ночи; сложные композиции из редких минералов и высушенных ночных цветов. Нарядные горожане, в своих самых темных и элегантных одеяниях, бархатных платьях, строгих фраках, плащах, расшитых серебряными нитями, медленно прогуливались, беседовали тихими, учтивыми голосами, смеялись сдержанно, как подобает древней расе. Воздух был наполнен ожиданием. Но главное событие должно было произойти на центральной площади Серебряных Снов. Здесь собралась большая часть населения Ноктюрна. И здесь, в центре площади, под огромным покровом из черного бархата, скрывалось то, что все ждали с наибольшим нетерпением, подарок гильдии скульпторов. Рядом с покрывалом стоял сам магистр гильдии, древний вампир с руками, покрытыми тончайшими шрамами от резца. Ровно в назначенный час, когда призрачные часы города пробили триста ударов, по одному за каждый год правления, на балкон высокой ратуши вышел Вейн. Он был в полном парадном облачении: черно-красный плащ, золотая цепь правителя на груди, его знаменитая шляпа с острым украшением. Лицо его было спокойным, властным, прежняя тоска скрыта за маской непроницаемого достоинства. Он поднял руку, и толпа затихла, затаив дыхание. —Жители Ноктюрна! Подданные Теневого Королевства! –его голос, усиленный магией, разнесся над площадью, чистый, звучный и полный той харизмы, что триста лет удерживала этот мир в стабильности. —Триста оборотов звездного неба над нашими головами. Триста лет мира, порядка и процветания под этим вечным покровом тьмы. Мы построили цивилизацию в месте, где другие видели лишь пустоту. Мы создали красоту там, где, казалось, может быть лишь уныние. Это ваша заслуга. Заслуга каждого ремесленника, каждого воина, каждого ученого и каждого простого жителя, кто чтит законы теней и помнит мудрость предков. Он говорил недолго, но каждая его фраза была отточена и попадала точно в цель, вызывая волну одобрительного гула. Он поблагодарил старейшин, почтил память павших, пообещал и дальше вести королевство к новым достижениям. Это была речь правителя, идеальная по форме и содержанию. И только самые проницательные, может быть, заметили, как его взгляд на миг скользнул куда-то за пределы толпы, в сторону того самого уединенного сада, где стояла стела. —И теперь, –заключил Вейн, —пришло время увидеть дар, который ваши верные руки и сердца приготовили мне в этот день. Магистр Орланд, прошу вас. Скульптор, глубоко поклонившись, подошел к покрывалу и дернул за шелковый шнур. Бархат плавно соскользнул, и толпа ахнула в едином порыве восхищения и благоговения. Перед ними возвышалась статуя. Но не статуя Вейна. Нет. Это была статуя Изабель. Она была высечена из редчайшего лунного камня, того самого, что ловили в хрустальных реках на границе реальностей. Камень светился изнутри мягким, серебристым, живым светом, словно в нем была заключена частица настоящей луны. Изабель была изображена не на троне, не в парадном платье. Она сидела на простом камне, склонив голову к огромному, распустившемуся ночному цветку, который она держала в руках. Ее лицо, высеченное с невероятным, болезненным мастерством, выражало тихую, светлую задумчивость и ту самую мягкую улыбку, что могла, как говорили, растопить лед даже в самом холодном сердце. Ее волосы, будто развеваемые незримым ветерком, были исполнены так тонко, что казалось, вот-вот шевельнутся. Это был не памятник, не идол. Это было воскрешение в камне. Воскрешение той самой женщины, которая навсегда осталась в сердце лорда и, как теперь стало ясно, в сердцах его подданных. На площади воцарилась абсолютная, потрясенная тишина. Все смотрели то на статую, то на своего повелителя на балконе. Вейн замер. Его рука, лежавшая на балюстраде, сжала камень так, что тот затрещал. Его лицо оставалось неподвижным, но его красные глаза, широко открытые, были прикованы к светящемуся изваянию. В них отражался тот самый серебристый свет, и казалось, они наполняются какой-то невыразимой, мучительной смесью боли, благодарности и такой острой тоски, что ее почти можно было потрогать. Он стоял так несколько долгих секунд, не в силах вымолвить ни слова. Потом, очень медленно, он кивнул магистру Орланду, и этот кивок был красноречивее любой благодарственной речи. Он повернулся и скрылся с балкона, не дожидаясь аплодисментов, которые в следующую же секунду обрушились на площадь тихие, но яростные, полные понимания и сочувствия. Праздник продолжился, но Вейн в нем больше не участвовал. Пока в городе лилась музыка, пока люди любовались статуей и праздничными огнями, он, скинув парадный плащ, один пересек по мосту обратно в Цитадель, прошел через пустые, эхом отдающиеся залы и вышел через потайную дверь в сад на заднем дворе крепости. Не в тот публичный сад у города, а в свой, личный, крошечный, скрытый высокими стенами от всех глаз. Здесь не было ничего, кроме черной земли, нескольких кристаллических деревьев, скамьи из темного камня и простой мраморной стелы. Он подошел к ней и опустился на колени, не обращая внимания на холодную влагу земли. Положил ладони на камень, на вырезанный контур руки, держащей увядшую розу. —Триста лет, Изабель, –шептал он, и его голос здесь, в уединении, был другим–сломанным, лишенным всякой власти, голосом просто мужчины, потерявшего все. —Триста лет я ношу эту корону. Триста лет отдаю приказы, вершу суд, веду войны, строю, разрушаю, правлю. И знаешь что? Все это время я был просто мальчишкой, который заблудился в темном лесу и кричит в пустоту, надеясь, что его голос кто-то услышит. Но там никого нет. Только эхо моего собственного страха. Он прижал лоб к холодному мрамору, закрыв глаза. —Они сделали тебе статую. Ты должна была ее видеть. Она… она живая. Кажется, стоит дотронуться, и камень станет теплым, и ты откроешь глаза, и скажешь мне, что все это время просто спала. Я помню все. Помню, как ты смеялась, когда я впервые пытался танцевать на балу в этом дворце, спотыкаясь о собственную тень. Помню, как ты сердилась на меня, когда я слишком долго засиживался над картами, забывая про ужин. Помню запах твоих волос – смесь полыни и чего-то сладкого, чего я никогда не мог определить. Помню, как ты положила голову мне на плечо в последний вечер и сказала: Не бойся темноты, Вейн. В темноте лучше всего видны звезды. А потом темнота забрала тебя, и звезды погасли для меня навсегда. Слезы, горячие и соленые, текли по его щекам, капая на камень, оставляя темные пятна. Он не пытался их сдержать. Здесь, перед ней, он позволял себе быть слабым. Только здесь. —И теперь… теперь пришла новая угроза. Древняя, как сама планета. Он предлагал нам силу, Изабель. Такую силу, что можно было бы, может быть, даже вернуть тебя. Пошептаться со смертью, договориться… Я почти согласился. Ради тебя. Но ты бы меня возненавидела за это. Ты всегда говорила, что некоторые цены слишком высоки, даже для любви. И я отказался. И мы разошлись. А теперь он вернулся. И он придет сюда. В наш дом. В место, где ты жила. Где ты умерла. И я… я не знаю, смогу ли защитить это. Смогу ли защитить их, всех этих людей внизу, которые верят в меня, в легенду о сильном лорде. Я так устал, любимая. Так бесконечно устал от этой борьбы. Хочу просто лечь здесь, рядом с тобой, и перестать существовать. Он сидел так долго, шепча свои признания, изливая на холодный камень всю накопленную боль столетий. Он рассказывал ей о мелких событиях последних лет, о глупом споре с советником, о красивом метеорном дожде, что видел месяц назад, о новом сорте светящегося мха, что расцвел у восточной стены. Он говорил с ней, как будто она могла его слышать. И в каком-то смысле, для него она и слышала. Это был его способ оставаться в здравом уме. Его якорь в море вечного отчаяния. И вдруг, сквозь шепот ветра в кристаллических листьях деревьев, сквозь далекий, приглушенный гул праздника из города, до него донеслись другие звуки. Сначала одинокий, пронзительный крик, не праздничный возглас, а крик ужаса и боли. Потом еще один, ближе. Потом–оглушительный, сокрушительный грохот, от которого задрожала земля под ногами Вейна и зазвенели кристаллы на деревьях. Ревело не что-то из его мира. Этот звук был знаком. Ужасно, до мурашек знаком. Он взывал к памяти о пещере пять лет назад, о невыносимом жаре, о древнем, нечеловеческом гневе, исходившем от каменного гиганта. Это был рев самой земли, разбуженной и разъяренной. Сердце Вейна, давно уже не бившееся в страхе, сжалось ледяным комом. Все личные страхи, вся тоска мгновенно испарились, уступив место холодной, чистой ярости и ответственности правителя. Он вскочил на ноги, и в его глазах вспыхнул огонь, уже не скорби, а смертельной решимости. Он одним движением накинул плащ, который бросил на скамью, и метнулся вперед, к Цитадели, двигаясь со скоростью, недоступной даже самым быстрым из его подданных, превратившись в размытую черно-красную тень. То, что он увидел, ворвавшись через главный вход в свой дворец, навсегда врезалось ему в память как самый страшный кошмар. Вестибюль, обычно сияющий чистотой, порядком и почти церковной тишиной, был превращен в бойню. На отполированном черном мраморе, на узорах из серебряной пыли, лежали тела. Тела его слуг, его привратников, его стражи. Некоторые были обуглены до неузнаваемости, превращены в черные, дымящиеся остовы, другие–разорваны на части с чудовищной силой, будто через них протащили гигантские когти из раскаленного металла. В воздухе стоял тяжелый, сладковато-приторный запах крови вампиров, смешанный с запахом гари, серы и раскаленного камня. И среди этого хаоса, у подножия главной лестницы, ведущей в тронный зал, лежал Элрик. Вейн бросился к нему, не обращая внимания на опасность, на возможную засаду. Его преданный слуга был еще жив, но едва. Его камзол был прожжен и разорван, на груди зияла страшная, дымящаяся рана, будто его ударили раскаленным добела ломом или клешней. Его лицо было бледно как никогда, почти прозрачно, губы синие. Он слабо, прерывисто, с хрипом дышал. —Элрик! –Вейн опустился рядом с ним, осторожно приподнял его голову. Его голос, обычно такой властный, дрогнул, обнажив ту самую человеческую часть, что скрывалась под маской лорда. —Держись, старый друг. Кто? Кто это сделал? Где они? Элрик с огромным трудом открыл глаза. Его взгляд, уже мутнеющий, теряющий фокус, с трудом нашел лицо повелителя. Он попытался улыбнуться, но из уголка рта потекла струйка темной, почти черной крови. —Грегор… –прохрипел он едва слышно, и каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. —Он… здесь. Его прислужники… Они прорвались… через все барьеры… магия земли… не остановила… Они как призраки из пола… Убили всех… кто был внутри… Ни шанса… –Он сглотнул, пытаясь набрать воздуха, и закашлялся, выплевывая сгустки крови. —Я… я рад… что служил… такому лорду… все эти… триста лет… Прости… что не… не уберег… И с этими словами, с последним, тихим выдохом, свет в его глазах погас. Его голова безвольно откинулась на руку Вейна. Вейн замер. Он смотрел на лицо своего самого верного друга, человека, который был рядом все эти долгие, безрадостные века, который видел его и могущественным лордом, и сломленным вдовцом, который безропотно выполнял приказы и который только вчера делил с ним горечь воспоминаний. Слезы, горячие и горькие, снова навернулись ему на глаза, но теперь они были слезами не тоски, а ярости. Чистой, беспощадной, леденящей ярости. Он сжал зубы, не давая им упасть, и медленно, с нежностью, которой не ждал от себя, закрыл Элрику глаза и положил его голову на пол. —Спи с миром, старый друг, –прошептал он, и его голос был тих, но в нем звенела сталь. —Твоя служба закончена. Твоя честь–безупречна. А моя месть… она только начинается. Клянусь твоей памятью и ее памятью, он заплатит. Он заплатит за все. И в этот момент из-за его спины, со стороны разбитых, дымящихся, искривленных жаром дверей в тронный зал, раздался голос. Голос низкий, гулкий, как далекий подземный гром, полный древней, немыслимой силы, холодного высокомерия и леденящего душу, почти скучающего спокойствия. —Давно не виделись, Вейн. Твои слуги оказались… хрупкими. Как и твои барьеры. Вейн, не меняя положения на коленях, медленно повернул голову. В проеме разрушенной двери, окутанный дымом, маревами жара и клубящейся пылью, стоял Грегор. Его гигантская, пятиметровая фигура в черной, обсидиановой броне, испещренной трещинами с сияющей внутри оранжево-красной лавой, казалась воплощением апокалипсиса, материализовавшимся в самом сердце цитадели теней. Его пылающие глаза, как две миниатюрные звезды в угольных впадинах, смотрели на лорда теней не со злобой, а с холодным, почти научным интересом, как энтомолог смотрит на редкое насекомое. —Как… –голос Вейна был хриплым от сдерживаемой ярости, но абсолютно ровным. —Как ты здесь оказался? Мои маги перекрыли все геомагические линии. Барьеры были на пике силы. Грегор сделал несколько тяжелых шагов вперед. Каждый его шаг заставлял мраморный пол слегка прогибаться и трещать, оставляя оплавленные следы. Его щит и секира, висящие за спиной, казались неотъемлемой частью его тела, продолжением его каменной плоти. —Твои барьеры, –проговорил он с безразличным презрением, —созданы для сдерживания эфемерного. Теней, душ, магии воздуха и мысли. Моя сила древнее, фундаментальнее. Она берет начало в самой сердцевине мира, в магме, что бурлит под твоими жалкими скалами, под твоим "вечным" мраком. Я не прорывался через барьеры, Вейн. Я просто… попросил землю под твоим дворцом забыть, что она должна его держать. И она послушалась. Мы пришли снизу. Из самого основания твоего холма. Он окинул взглядом зал смерти, и в его глазах не было ни сожаления, ни торжества. Была лишь холодная констатация факта, как если бы он говорил о погоде. —Мой план уже в действии, Вейн. Эта стычка–всего лишь пункт в списке. Первый из многих. Разобравшись с тобой, я примусь за остальных твоих… бывших товарищей на Поверхности. За того пламенеющего отступника, что носит в себе искру, ему не принадлежащую. За судью-полупиронита, предавшего меня,а ведь он был первым,кому я даровал свою силу. За охотника, который играет в праведность. Всех,кто может мне помешать . А потом… потом я верну себе то, что по праву принадлежит мне. Этот мир. Все миры. Порядок, основанный на силе и огне, а не на тенях и иллюзиях. —Ни за что, –медленно, с невероятным усилием воли поднялся Вейн. Его рука сама потянулась к эфесу Тесака-кровоспускателя. Меч, лежавший у его пояса, засветился в ответ, алый, кровавый свет озарил его искаженное холодной яростью лицо, отразился в его красных глазах, делая их похожими на раскаленные угли. —Я не сдамся. И не отдам тебе ни пяди этого королевства. Это дом моего народа. И могила моей любви. Ты не осквернишь его своим огнем. Я вышвырну тебя обратно в ту пещеру, из которой ты выполз. —Благородно, –саркастически бросил Грегор, и его голос прогремел, как обвал. —Но так же бесполезно, как пытаться остановить лавину ладошкой. Ты правил тенями, Вейн. А я повелеваю камнем и огнем, из которых сложен мир. Это не битва. Это приведение в порядок. Вейн не стал больше говорить. С тихим, леденящим воплем, в котором смешались вся его боль, вся ярость, горечь двухсот лет одиночества и яд пятилетнего ожидания этой встречи, он ринулся в атаку. Он не побежал, он исчез с места, появившись в следующий миг уже справа от Грегора, его меч, описав ослепительную алую дугу, обрушился на бок пиронита с силой, способной разрушить скалу, разрезать сталь. Грегор даже не сдвинулся с места. Он просто повернул запястье, и его массивный щит, "Магмовый монолит", оказался на пути клинка. Удар меча пришелся по нему с оглушительным, огненным грохотом, высекая сноп ослепительных, бело-желтых искр и брызги расплавленного металла с лезвия меча. Щит даже не дрогнул. Отдача была чудовищной, Вейна отбросило, как щепку, на несколько метров, он приземлился на ноги, поскользнувшись на крови, его руки онемели до локтей. —Слишком слабо, лордик, –проворчал Грегор, даже не пошатнувшись. —Ты слишком долго разговаривал с призраками и строил замки из теней. Забыл вкус настоящего боя. Забыл, что такое противостоять силе, которая не прячется, а давит. И тогда пиронит совершил то, чего Вейн ожидал, но от чего не становилось менее страшно. Грегор не стал атаковать сам. Он медленно поднял свою свободную правую руку, не сжатую в кулак, а с растопыренными пальцами, и просто дернул ее вверх, как бы что-то выдергивая из земли. И пол вокруг Вейна вздыбился. Из черного мрамора, из самых его недр, с треском и грохотом ломающегося камня, вырвались десятки существ. Не таких больших, как первый разведчик, но более мелких, юрких, с когтями и шипами из застывшей лавы, с глазами-углями и зияющими пастями, из которых капала расплавленная порода. Они родились прямо из пола, как инфернальные ростки, и мгновенно окружили Вейна со всех сторон, их угольные глаза пылали тупой, направленной ненавистью. —Как… магия земли… но здесь, в моем мире, в моем дворце… –прошептал Вейн в шоке, отступая к стене, отбивая первого лавового гнома, чьи когти просвистели в сантиметре от его лица. —А ты думал, я эти триста лет просто так отсиживал после пробуждения? –Грегор медленно приближался, его шаги были неспешными, уверенными, как у хозяина, входящего в собственный дом. —Мне потребовалось время, чтобы восстановить силы, прочувствовать новые ритмы мира, научиться. Научиться не просто владеть стихией, а быть ею. Мое тело–земля и огонь. Моя воля–воля тектонических плит. И теперь я могу даже так! Я не призываю их издалека, Вейн. Я пробуждаю их здесь, из самого материала твоего мира! Твоя цитадель построена на камне. А камень… он мой. Он снова поднял руку, на этот раз указав пальцем в сторону стены тронного зала, обращенной к городу. И в этот момент снаружи, со стороны Ноктюрна, раздался оглушительный, сокрушительный грохот, гораздо более мощный, чем предыдущие. Часть стены, толстенной, укрепленной заклятьями, просто взорвалась внутрь. Не взрывом пороха, а чудовищным ударом чистой кинетической энергии, смешанной с жаром. Каменные глыбы весом в тонны полетели, как пушинки, пыль и дым застлали все. Когда она немного осела, Вейн, отбиваясь от лавовых гномов, которые цеплялись за него, как псы, увидел ужасающую панораму. В образовавшемся гигантском проломе зияла ночь, но не тихая ночь его королевства. Эта ночь была оранжевой от зарева пожаров. Его секира, "Пламенеющее лезвие", которую он, видимо, вызвал к себе издалека, пролетела через полгорода, разрушив все на своем пути, и теперь покоилась в его руке, пылая ослепительным белым огнем. А внизу, в Ноктюрне, был ад. По улицам, охваченным паникой, рыскали не десятки, а сотни, может, тысячи магматических тварей разных размеров. Они жгли светящиеся грибы, ломали хрустальные фонари, врывались в дома, вытаскивали оттуда кричащих вампиров. Он видел, как группа стражей во главе с Кассиусом пыталась дать отпор на одной из площадей, строя баррикады из повозок, но их холодное оружие было бесполезно против раскаленной плоти, а магия, не подготовленная к такому врагу, рассеивалась в жарком, искаженном воздухе. Он видел, как рухнула одна из высоких башен, подожженная изнутри. Видел статую Изабель, одиноко стоящую среди хаоса, ее серебристый свет казался таким хрупким перед лицом оранжевого пламени. —НЕТ! –закричал Вейн, и в его крике была вся его душа, все его отцовское, почти болезненное чувство к своему народу, вся боль за разрушаемый дом, за оскверняемую память. —НЕТ! ОСТАНОВИТЕСЬ! Он забыл о лавовых гномах, о Грегоре, о своей безопасности. Он видел только гибнущий город, гибнущих людей, ради которых он правил все эти годы, которые только что аплодировали ему, которые верили в его силу. С диким, нечеловеческим воплем, в котором звучали и ярость, и отчаяние, он снова бросился на Грегора, но теперь его атака была отчаянной, неистовой, лишенной всякой техники, построенной на чистой, неудержимой ярости. Он рубил, колол, метал магические всплески теневой энергии, которые, сталкиваясь с огненной аурой Грегора, взрывались фиолетовыми и алыми сферами. И они бились. Бились так, как не бился никто в стенах Теневого Королевства за всю его долгую историю. Это была битва не просто двух воинов, а двух принципов, двух миров: мира вечных, хрупких, прекрасных теней и мира древней, грубой, разрушительной материи. Этот бой длился полчаса. Полчаса чистого ада в разрушенном тронном зале. Вейн использовал все, на что был способен: свое фехтовальное мастерство, отточенное веками; магию теней, позволявшую ему на мгновение растворяться и появляться в другом месте, атакуя с неожиданных сторон; удары, насыщенные холодом небытия, способные гасить даже магический огонь на мгновение; способность манипулировать самой тьмой в зале, заставляя ее сгущаться, путать шаги, леденеть. Он был быстр, как мысль, яростен, как буря, изобретателен до гениальности. Он отсекал лавовым гномам головы, рассекал их надвое, превращал в осколки взрывными заклятьями. Он нанес Грегору несколько ударов, которые оставили глубокие, дымящиеся зазубрины на его черной броне, из которых сочилась яркая, как расплавленное золото, кровь-лава. Один удар даже попал в незащищенный участок на бедре, и пиронит впервые зарычал от настоящей боли. Но Грегор был Грегором. Древним, могучим, неумолимым, как землетрясение. Его секира описывала широкие, сокрушительные, невероятно быстрые для своих размеров дуги, каждое попадание которой было подобно удару метеорита, Вейн не блокировал, а только уворачивался, ибо знал, что блок будет последним в его жизни. Щит парировал самые хитрые выпады, ловушки из теней, магические снаряды. Его магия земли заставляла пол под ногами Вейна проваливаться, образуя ямы с бурлящей магмой; стены обрушивались на него, направляемые волей гиганта; из трещин вырывались струи обжигающего пара и ядовитого газа. Он был силой природы, разъяренным ураганом в облике титана, и его связь со стихией казалась бесконечной. И постепенно, неизбежно, преимущество стало склоняться на его сторону. Вейн устал физически и магически. Его удары стали медленнее, его телепортации менее точными, магия слабее и с меньшим радиусом. Он получил первую серьезную рану, когда не успел полностью увернуться от обратного удара древком секиры, удар пришелся по ребрам сбоку с глухим стуком. Ребра треснули, острая, жгучая боль пронзила его, заставив ахнуть и споткнуться. Второй удар, скользящий, но страшной силы, пришелся по ноге ниже колена, он услышал отвратительный хруст, и нога подкосилась, заставив его упасть на одно колено. Третий удар, уже огненным лезвием секиры, он едва парировал Тесаком, но жар, исходивший от лезвия, опалил ему лицо, ослепив на миг один глаз и оставив страшный, дымящийся шрам от виска до подбородка. Он отлетел, ударившись спиной о развалины стены, и с трудом поднялся, опираясь на меч. Он был весь в крови, своей, темной, вампирской, и в ожогах, его одежда висела лохмотьями, плащ был изодран и обуглен. Он дышал с хрипом, каждый вдох приносил адскую боль в сломанных ребрах. Но в его одном зрячем глазу, в другом, заплывшем от ожога, все еще горел огонь. Огонь сопротивления. Огонь ненависти. Огонь отчаяния, которое уже не знает страха. Грегор медленно подошел к нему, его гигантская тень накрыла израненного, еле стоящего на ногах лорда. Он смотрел на него сверху вниз, и в его пылающих глазах не было ни уважения, ни ненависти, ни даже презрения. Было лишь ожидание конца неизбежного процесса. Как человек ждет, когда допишет письмо. —Довольно, –прогремел пиронит, и его голос был похож на скрежет континентов. —Ты дрался достойно, для твари, выбравшей бегство в тени вместо того, чтобы встретить свет пламени лицом к лицу. Но все имеет свой конец. Пора заканчивать этот фарс. Готовься умереть, лорд теней. Твое королевство падет сегодня. И начнется это с тебя. Он занес свою секиру для последнего, сокрушительного, не оставляющего никаких шансов удара. Лезвие, пылающее белым, почти солнечным огнем, начало свое падение, рассекая задымленный воздух со свистом, который заглушал все остальные звуки. Вейн, собрав последние капли сил, поднял Тесак-кровоспускатель, готовясь принять смерть в бою, как воин, глядя в лицо своему убийце. Он думал об Изабель. О Элрике. О городе внизу, который он не смог защитить. Но в самый последний миг, когда смерть была уже в сантиметрах, в его отчаянном, пронзительно ясном сознании, очищенном болью и принятием конца, вспыхнула не память о заклинаниях, а память о его сути. О даре и проклятии, полученном триста лет назад. О том, что он не просто вампир, не просто лорд. Он был тенью, принявшей форму. А тень… тень не имеет постоянной формы. Ее можно рассеять, но нельзя убить, пока есть свет, который ее отбрасывает. А свет… свет Изабель все еще горел в нем. Свет ее памяти. И он не стал парировать. Вместо этого, в самый момент соприкосновения лезвия секиры с его поднятым мечом, все его тело, его физическая форма, вдруг распалась. Не взорвалась, не рассыпалась, распалась, как дым на ветру. Распалась на сотни, тысячи мелких, черных, визгливых, отчаянных существ. На стаю гигантских, разъяренных летучих мышей с красными, как у него самого, глазами. Секира Грегора с оглушительным, сокрушительным грохотом врезалась в пол на том месте, где только что стоял Вейн, разбросав камни, пыль и обломки, расколов мрамор до основания, но не найдя цели. Стая же с пронзительным, оглушительным визгом, похожим на крик самого отчаяния, метнулась в пролом в стене, в сторону разрушенного, пылающего города, и растворилась в клубах дыма, в хаосе огней и теней, смешавшись с ночью. Грегор замер, его секира все еще была воткнута в пол по самую середину лезвия. Он медленно, с тихим шипением, вытащил ее. На его каменном, огненном лице, если это можно было так назвать, появилось выражение… не гнева, а скорее раздраженного удивления и легкого, холодного разочарования, как у ученого, чей эксперимент дал неожиданный, но тривиальный побочный эффект. —Бегство, –произнес он с тихим, полным глубокого презрения спокойствием. —В последний миг. Превратиться в стаю ночных тварей. Как и все, кто выбирает тьму, прятаться, скрываться, растворяться. Жалко. Я надеялся на более… достойный конец. Но это тоже по-своему символично. –Он повернулся к своим тварям, которые заполнили зал, и его голос прогремел, наполняя пространство: —Цель достигнута. Лорд бежал. Его воля сломлена. Его цитадель пала. Эти жалкие светящиеся насекомые внизу… они больше не имеют значения. Они бесполезны для наших целей. Приказ всему легиону: ОТСТУПИТЬ. Собраться у точек сбора и погрузиться в недра. Мы уходим. Я ещё не до конца восстановил свои силы, но это произойдет очень и очень скоро. Магматические твари, словно по единой команде, прекратили резню. Они начали медленно, неспешно отползать от своих жертв, сползать со стен, вылезать из домов, и, как один, стали погружаться в землю, в трещины, в расколотые плиты мостовых, оставляя после себя лишь дымящиеся ямы и горы пепла. Хаос в городе начал стихать, сменившись гробовой, шокированной тишиной, прерываемой лишь стонами раненых и треском догорающих построек. Грегор еще раз окинул взглядом разрушенный тронный зал, труп Элрика, груды тел его слуг. Он потянулся рукой, и его секира вырвалась из его хватки и улетела обратно в ночь, туда, откуда пришла. —Беги, Вейн, –тихо сказал он в пустоту, зная, что тот, в какой-то форме, может слышать. —Беги к своим бывшим дружкам на Поверхности. Собери их. Попробуй встать у меня на пути еще раз. Это сэкономит мне время. Потому что в следующий раз бежать будет некуда. Ни тебе, ни им, ни этому миру. Он уже обречен. Он просто еще не знает об этом. Пиронит развернулся и тяжелыми, неторопливыми шагами направился к огромной дыре в полу, из которой он и его порождения появились. Он спустился в нее, и тьма, смешанная с багровым светом, поглотила его. Земля сомкнулась за ним, оставив лишь оплавленные, почерневшие края. Вейн, вернее, то, во что он превратился, уже не слышал этих слов. Ослабевшее, израненное, раздробленное между сотнями тел летучих мышей сознание лорда вело их прочь, не в город, не к своим подданным, он не мог показаться им таким, сломленным, побежденным, а в сторону от цитадели, к дальнему, забытому склону холма, где в глубокой, сухой пещере находился один из древнейших, аварийных порталов, что связывали Теневое Королевство с миром людей. Это был портал последнего шанса, используемый лишь в случае полной катастрофы. Мыши, одна за другой, влетали в мерцающую, похожую на черную, неспокойную воду поверхность портала и исчезали. Через несколько мгновений, на каменистом, выжженном солнцем склоне в глубине техасской пустоши, далеко от долины, где скоро в доме Лорны соберутся его бывшие товарищи, выползла одна-единственная, изможденная, с обожженными перепонками крыльев летучая мышь. Она упала на раскаленный песок, слабо взмахнув крылом, и лежала, едва дыша. И тогда ее тело начало меняться. Это был мучительный, болезненный, противоестественный процесс, обратное слияние сотен сознаний в одно, сотен форм в одну. Кости хрустели, плоть наливалась, кожа срасталась. Когда процесс, длившийся несколько минут, завершился, на песке, среди колючек и камней, лежал Вейн. Тот самый Вейн, которого позже увидят Люциан и другие: израненный, окровавленный, в лохмотьях когда-то великолепного плаща, с ужасным ожогом на лице, с неестественно вывернутой ногой, едва дышащий. Тесак-кровоспускатель лежал рядом, его клинок был покрыт налетом гари и потускнел. Он с невероятным трудом, с стоном, приподнял голову. Его единственный зрячий глаз, полный невыносимой физической боли, животного ужаса от пережитого, глубокой, всепоглощающей потери и… странного, слабого, почти призрачного проблеска надежды, упал на безжалостное техасское солнце, на бескрайнюю, враждебную, чужую пустошь. —Надо… найти их, –прохрипел он, и каждый звук рвался из пересохшего, обожженного жаром горла, даваясь ценой невероятных усилий. Слюна с темной кровью капнула на песок, тут же впитываясь. —Найти… моих товарищей… И вместе… мы… дадим бой… Грегору… Или… погибнем… всеми… И его сознание, не выдержав боли, потери крови, магического истощения и невероятного психологического напряжения, наконец, отключилось на какое-то время. Темнота сомкнулась над ним, но последняя мысль, словно тлеющий уголек в пепле его былого величия, все еще светилась где-то в глубине, как обет, как клятва, как единственная оставшаяся цель: Найти их. Объединиться. Отомстить. Или погибнуть всем.