Глава 9:«И запомни. Меня зовут Андреас»

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пропитанным запахами лекарственных трав, перекипячённой воды, старого дерева и свежей крови сладковато-металлической, с лёгким оттенком серы, что выдавало её не совсем человеческое происхождение. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в плотно сколоченных ставнях, резали полумрак длинными, пыльными клинками, в которых медленно кружились мириады мельчайших частиц. Где-то за стенами доносились отдалённые, привычные звуки ранчо: ржание лошади, скрип колодца, приглушённый разговор. Но здесь, в этой затемнённой спальне, царила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием человека на кровати. Оно было похоже на работу сломанных мехов–хриплый вдох, задержка, полная боли, и выдох, срывающийся на стон где-то глубоко внутри груди. Каждый цикл давался с неимоверным усилием. И из этой темноты, из этого моря агонии, пробился голос. Негромкий, но твёрдый, отлитый из привычной заботы и теперь треснувший от тревоги. —Вейн, ты жив? Звук упёрся в глухую стену небытия, отскочил, затерялся. Потом вернулся, настойчивее. Он был как спасательный канат, брошенный в чёрную, бурлящую воду, где тонуло сознание. Сначала только звук. Потом к нему присоединилось ощущение. Боль. Она пришла не сразу, а разлилась медленно, как чёрная, густая нефть, заполняя каждую щель, каждую клетку. Она не была острой или режущей, это была всепоглощающая, тупая, утробная агония, исходившая из самого центра существа и растекавшаяся к конечностям, тяжелея с каждой секундой. Она пульсировала в висках синкопированным, бешеным ритмом, ныла в каждом сломанном и треснувшем ребре, будто в груди застряли раскалённые осколки стекла. Отдельной, огненной полосой она горела на лице, от виска до подбородка, память о жарком дыхании адской секиры. И отдельно, мучительно, выкручивала суставы левой ноги, неестественно вывернутой и опухшей. Боль была якорем, единственной реальностью, которая медленно, с чудовищным сопротивлением, вытаскивала его из тёмных, безвременных, милосердных глубин небытия обратно к свету, звукам, к реальности, которая пахла пылью, дымом, кровью и чужим домом. Он застонал. Звук, вышедший из его пересохшего, растрескавшегося горла, был чужим, хриплым, похожим на скрип ржавых, давно не открывавшихся ворот. Веки, казавшиеся свинцовыми гирями, прикованными к глазницам, с невероятным, мучительным усилием дрогнули и приподнялись на миллиметр. Сначала мир был слепящим, бесформенным пятном, безжалостное техасское солнце, пробивавшееся сквозь щели и выжигающее сетчатку. Потом пятно начало распадаться на ореолы, на блёклые блики. Постепенно, с невыносимой медленностью, проступали очертания. Тёмные, грубые балки потолка из неотёсанного дерева. Стены из таких же тёмных досок, на которых играли причудливые тени от пляшущих в луче света пылинок. Пыль. Её было много. Она висела в воздухе, медленно вращалась, поглощая звуки. И лица. Смутные, наклонённые над ним тени, в которых лишь по контуру угадывалось что-то знакомое, родное до боли в той самой душе, что, как он был уверен, давно истлела в его груди. —Смотрите! Он жив! Он встаёт! –этот голос, молодой, срывающийся от нескрываемого облегчения и напряжения, прозвучал как выстрел в тишине. Это был Лион. Вейн попытался ответить, пошевелиться, приподнять голову. И новая, уже не тупая, а острая, кинжальная волна боли пронзила его от макушки до пят, заставив все мышцы тела сжаться в единый, твёрдый, дрожащий комок. Спазм выгнул его спину, он вдохнул со свистом и снова застонал, на этот раз громче, и из его побелевших, сжатых губ вырвалось хриплое, сдавленное, обрывочное: —Всё… всё горит… Внутри… Тень склонилась над ним ближе, перекрыв слепящий свет. Теперь он смог разглядеть детали. Это было лицо Люциана. Лидер банды. Отступник. Его правый глаз, тот самый, что вечно пылал внутренним адским пламенем, сейчас горел ровным, усталым, но неумолимым светом, как уголь в потухающем костре. Левый же, холодно-голубой, ледяной осколок, смотрел с беспристрастной, аналитической, но не лишённой горечи оценки. В этих глазах читалась не просто усталость, глубокая, пропахшая дымом и пылью пустоши усталость мира, который слишком долго несёт на своих плечах неподъёмную ношу. И ответственность. Тяжёлая, как гранитная глыба, ответственность за всех, кто остался. —Рад снова видеть тебя, Вейн, –сказал Люциан. Его голос, всегда низкий и хрипловатый, сейчас звучал особенно глухо, будто пропахший гарью недавней битвы. —Как ты себя чувствуешь? Вейн сглотнул. Движение горла было мучительным, будто он глотал битое стекло. Он попытался смочить пересохшие, потрескавшиеся, покрытые коркой запёкшейся крови губы кончиком языка. Движение отдалось резкой, отвратительной болью в скуле и челюсти. Всё его лицо было одним сплошным синяком. Он попытался ухмыльнуться, сделать свой фирменный, полный чёрной иронии жест, но получился лишь болезненный, перекошенный оскал, обнаживший сжатые до скрежета зубы. —Лучше некуда, –прохрипел он, и в его единственном зрячем глазу, красном, воспалённом, прорезанном лопнувшими сосудами, мелькнула та самая, старая, знакомая им всем искра, искра чёрного, самоироничного, ядовитого юмора, последнего прибежища тех, кто уже прошёл через все круги ада и теперь лишь пожимает плечами, глядя в бездну. —Как будто… по мне проехался… а потом ещё и развернулся… целый легион магматических… тварей. О, подождите… –он замолчал, резко закашлялся, и тёмная, почти чёрная кровь выплеснулась у него на подушку. Он закрыл глаза, пытаясь не на визуальном, а на каком-то глубинном, инстинктивном уровне собрать разрозненные, окровавленные, дымящиеся осколки памяти в целую, ужасающую, панорамную картину. Дворец. Тишина. Звёздное небо. Статуя. Её улыбка… Изабель… Потом крик. Грохот. Запах гари и серы. Элрик. Его преданное лицо, искажённое смертной мукой. Я рад, что служил… Грегор. Гулкий, как подземный гром, голос. Его пылающие глаза. Несокрушимая мощь. Секира, падающая с неудержимой, неотвратимой силой, разрывая саму ткань реальности. Распад. Чудовищная, противоестественная боль трансформации. Полёт в теле сотен существ. Темнота. Бесконечная, холодная темнота портала. И затем–падение на раскалённый песок, солнце, выжигающее последние силы. Рука в тяжёлой механической перчатке, состоящей из полированных латунных и стальных пластин, тихое жужжание, легла на его неповреждённое плечо. Прикосновение было осторожным, но твёрдым, уверенным, как и её хозяин. Август. Оружейник стоял рядом, его лицо, обычно скрытое за защитными очками, теперь было открыто. В глазах, ясных, проницательных и усталых, отражалось искажённое болью лицо Вейна, и в них читался не вопрос, а требование. Прямолинейное, как удар его легендарного молота. —Кто это сделал, Вейн? –спросил Август без предисловий, без сочувственных интонаций. Его голос звучал ровно, без эмоций, но в этой ровности была определение стали. —Кто смог так искалечить Тенелорда в его же цитадели? Кто прорвался сквозь все ваши барьеры, вашу стражу, вашу магию? И Вейн рассказал. Он начал говорить голосом, который сначала срывался на хрип, цеплялся за каждый слог, но с каждым произнесённым словом, с каждой всплывающей в памяти ужасной деталью, набирал силу не физическую, а ту, что даёт чистая, неразбавленная ярость и горечь, выжженная в пепле потерь. Он рассказывал не как полководец, докладывающий о битве, а как человек, переживший крушение своего мира. О трёхсотлетнем празднике, о статуе Изабель из лунного камня, её светящемся лике, застывшей улыбке, которая пронзила его сердце острее любого клинка. О своём уходе в тот потаённый сад, к холодной мраморной стеле, где он изливал душу праху любимой. И о первом крике, который ворвался даже туда. Не крике ужаса, а крике ярости самой земли. Он описал появление Грегора, не как вторжение армии, не как штурм, а как пробуждение, как извержение. Как будто сам фундамент его власти, холм, на котором стояла Цитадель, внезапно вспомнил, что он–часть планеты, и планета приказала ему расступиться. Он рассказывал о силе пиронита, древней, фундаментальной, первозданной, против которой изысканная, сложная, эфемерная магия теней оказалась хрупкой, как тончайшее венецианское стекло, разбивающееся о гранитную глыбу. Он живописал битву в тронном зале, не поединок, а избиение. Отчаянную, яростную, полную блистательных тактических уловок и смертоносных финтов с его стороны, и абсолютно бесполезную. Каждый его удар, каждое заклинание разбивались о непробиваемую броню древней силы. Его голос, ровный и холодный, дрогнул, сделавшись тише, когда он дошёл до Элрика. До его верного слуги, друга, последнего, кто помнил его… другим. До его последних слов, вымученных сквозь хрип и кровь. Прости… что не уберёг… До его смерти у него на руках. Он умолчал о своём превращении, о позорном, животном бегстве в форме стаи летучих мышей, эта рана была слишком свежа, слишком унизительна, чтобы выставлять её напоказ даже перед ними. Он лишь сказал, что использовал последние капли сил и древний аварийный портал, чтобы сбежать. Но когда он заговорил о Ноктюрне, о своём городе, о том, что увидел в пролом стены, его голос снова стал абсолютно ровным, ледяным, монотонным, как гладь мёртвого озера. И в этой ледяной ровности, в этом отсутствии эмоций, был больший ужас, чем в самой отчаянной истерике. Он описывал пожар, пожирающий светящиеся грибы, падающие башни, крики его народа, мечущиеся тени в оранжевом зареве. И статую Изабель, одиноко стоящую среди этого ада, её серебристый свет, такой хрупкий и беспомощный перед лицом всепоглощающего пламени Грегора. —Цитадель пала, –закончил он, и эти три слова прозвучали не как констатация факта, а как высеченный на надгробии приговор всему, чем он был. —Королевство… разграблено, сожжено, растоптано. Мои люди… –он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а старые шрамы нанесённые на кожу, натянулись. —Я проиграл. Он оказался… не просто сильнее. Он оказался иным. Он не воюет, Вейн. Он перестраивает ландшафт. Он пришёл не с армией. Он пришёл как геологическая эпоха. Как ледниковый период. Как кислородная катастрофа. В комнате повисла тишина. Не просто молчание, а тяжёлая, гнетущая, почти осязаемая субстанция, впитавшая в себя весь ужас услышанного. Даже эти люди, закалённые в жестокостях Пустоши, видавшие потери и предательства, понимали масштаб катастрофы. Это было не поражение в бою. Это было стирание с карты целой цивилизации. Падение мира. Вейн, стиснув зубы так, что они скрипнули, попытался снова приподняться на локте. Каждое движение отзывалось звонкой болью в сломанных рёбрах. Мгновенно рядом возникла Лорна. Она была бледнее обычного, её демоническая, совершенная кожа отливала фарфоровой белизной. На её плече, поверх красной рубашки, была наложена аккуратная, тугая повязка, из-под которой проступало тёмное пятно, следы недавнего, жестокого боя с её когда-то бывшей подругой. Но в её зелёных, теперь отливающих сталью глазах, не было и тени слабости. Горела твёрдая, несгибаемая решимость. —Куда ты собрался, упрямец? –её голос прозвучал резко, почти по-матерински, но в этой резкости была закалённая сталь. —Ты еле дышишь. У тебя, судя по всему, минимум три сломанных ребра, вывернута и, возможно, сломана нога, лицо… –она не договорила, лишь покачала головой, и в её взгляде мелькнула тень того ужаса, который она пережила, глядя на израненное тело брата после дуэли с Углеокаей. —Тебе нужен покой. Тебе и Лиону. Вы оба едва живы. Твое тела требует времени, чтобы восстановиться, даже с твоей… своеобразной живучестью. Лион, сидевший в углу на простом деревянном стуле, бледный, как полотно, с широкой повязкой на груди, скрывающей глубокую рану от ножа Веры–Углеокаей, лишь мрачно, беззвучно кивнул, подтверждая её слова. Его обычно холодные, надменные глаза сейчас были притушены болью и глубокой усталостью, но в них, когда он смотрел на сестру, читалась та же ярость, то же чувство беспомощности и жгучее желание отомстить, что и у Вейна. Рядом с Лорной, опёршись плечом о косяк двери, стоял Крейтон. Его чёрная, широкополая шляпа, украшенная золотой звездой и ярким пламенем из жёлто-оранжевых перьев, была слегка помята, одно перо надломлено. На его скуле, обычно отмеченной лишь дерзкой ухмылкой, красовался свежий, багровый синяк, а разодранная губа была припухшей. Но сама ухмылка, эта его визитная карточка, никуда не делась. Она просто стала другой, менее насмешливой, более уставшей, но не менее живой. Его красноватые глаза, похожие на тлеющие угли, перебегали с Лорны на Вейна, и в них было странное, сложное сочетание облегчения (Лорна цела, и даже Вейн, старый соперник, жив) и старой, глубоко укоренившейся настороженности, почти враждебности ко всему, что отдавало потусторонним. Он был рад, что Лорна жива. Возможно, в самой глубине своей циничной души, он был даже рад, что Вейн выжил, хотя вслух он скорее отрезал бы себе язык, чем признался в этом. Вейн, наконец, откинулся на жесткие, набитые соломой подушки, сдавшись под неумолимым напором боли, истощения и той чудовищной усталости, что копилась в нём веками, а теперь вырвалась наружу. Его взгляд, полный невысказанной муки, потери и ярости, медленно обвёл присутствующих. Люциан, неподвижная скала, несущая на себе тяжесть решения. Август, мастер, чьи руки создавали оружие, и чьё сердце было разбито личной трагедией. Акон, молчаливый исполин с телом, покрытым шрамами и боевой краской, чья Жгучая хватка искала свет во тьме. Грейсон, уже натянувший свой красный шарф на лицо, превратившийся в безликую, опасную тень, несущую смерть. Крейтон, охотник, разрывающийся между фанатичной миссией и зарождающимися человеческими чувствами. Лорна, демоница с сердцем воина, нашедшая свою любовь в самой неожиданной точке. Лион, её брат, тиран, чья жажда власти, возможно, наконец столкнулась с чем-то более важным. Вран, сидящий в самом тёмном углу, его ритуальный головной убор из перьев лежал рядом, а глаза, полные древней мудрости и собственного проклятия, были закрыты, но он явно не спал. И… Морской Пленник. Молчаливый, как сама скала. Он стоял, прислонившись к стене, его фигура, казалось, поглощала свет. Его коричневый металлический намордник скрывал нижнюю часть лица, но единственный видимый красный глаз, горящий внутренним огнём, был неподвижно, с почти гипнотической интенсивностью, прикован к Лорне. В его позе, в этом взгляде, читалась не просто преданность, а что-то глубже, примитивное, защитное, как к своему сородичу. —Все ли… –начал Вейн, и голос его снова ослаб, стал шепотом, едва слышным над тяжёлым дыханием. —Все ли из нашей… банды здесь? Люциан медленно перевёл взгляд с Вейна на грубый деревянный стол, где рядом с пузырьками с лекарствами и окровавленными бинтами лежала потрёпанная, испещрённая пометками карта Техаса. —Не все, –ответил он отрывисто, его палец лег на карту, указывая на разные точки. —Здесь, в этом доме, сейчас мы с тобой, Август, Акон, Грейсон, Крейтон, Вран. Лорна и Лион, конечно, тоже с нами, хоть и не были членами банды в классическом понимании. Остались двое из десяти. Геральт и Фауст. Пиросудь и Повелитель. Геральта… –Люциан нахмурился, —мы надеемся найти по пути или получить вести, если он ещё не попал в сети Грегора. Он силён, и он тоже имел дело с пиронитом, пусть и иначе. Но до дворца Фауста… –Люциан отодвинул карту, и его жест был красноречивее любых слов. —Идти очень далеко. Недели, если не месяцы, по этому адскому пеклу, через земли, кишащие бандитами, индейцами, тварями и Бог знает чем ещё. Мы можем не успеть. План Грегора, что бы он там ни замышлял, он уже в действии. Он ударил по тебе первым, Вейн. Значит, ударит и по остальным. По Геральту, который когда-то принял его дар, а потом отверг. По Фаусту, чья магия и амбиции могут быть либо помехой, либо лакомым куском. По всем нам. Он методичен. Он не спешит. У него в запасе миллиарды лет. Но мы-то их не имеем. Тишину, густую и тяжёлую, как смола, нарушил Грейсон. Он стоял у единственного окна, из-под ставни которого пробивалась узкая полоска света, освещавшая его лицо, обычно скрытое. Сейчас шарф был спущен, и на скулах, изрезанных шрамами, играли тени. Его длинные золотые когти тихо, почти мелодично поскрипывали, когда он сжимал и разжимал кулаки, будто в такт своим мрачным мыслям. Его лицо, жёсткое и непроницаемое, сейчас выдавало напряжённую, лихорадочную работу мысли. —Когда мы втроём, –начал он, и его голос, всегда низкий и немного хриплый, сейчас звучал особенно отчётливо, —я, Крейтон и… Пленник, –он слегка кивнул в сторону фигуры у стены, —странствовали по пустошам, ищя союзников, мы наткнулись на кое-что. Не просто таверну или заезжий двор. Не просто точку на карте. Станцию. Он сделал паузу, давая слову проникнуть в сознание слушателей. —И железный, ездовой… мустанг?. Которую прозвали "Локомотив". Люциан медленно, словно против воли, повернул голову. Его горящий глаз сузился. —Станцию? Локомотив? В этой глуши? На краю пустоши? –в его голосе было больше недоверия, чем надежды. —Куда он ведёт? И главное – кто им управляет? Такие штуки не возникают сами по себе. —Он идёт ровно до дворца Фауста, –ответил Грейсон, и в его тёмных, почти чёрных глазах, на миг мелькнул тот самый огонёк, который зажигается в глазах человека, увидевшего выход из, казалось бы, безвыходной ловушки. —Это не обычный дилижанс на конной тяге. Это… механическое чудовище. Чёрное, как смоль, изрыгающее дым и пар. Движется по стальным рельсам, заправляется углём и, ходят слухи, какой-то странной, не нашей магией, которую Фауст, видимо, приспособил для своих нужд. Ходит редко, раз в несколько дней, по строгому расписанию. Мы как раз попали на его маршрут, когда шли сюда. Он должен был прибыть на следующий день после нашего ухода. Если расписание не изменилось… В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной, не гнетущей, а напряжённой, электрической, заряженной внезапно вспыхнувшей, дерзкой надеждой. Люциан встал. Его тень, удлинённая низким полуденным солнцем, легла на стену и потолок, подобно предзнаменованию, тёмному ангелу, принимающему решение. Каждый мускул его тела был напряжён, каждая мысль просчитана. —Тогда времени терять нельзя, –сказал он, и в его голосе зазвучала та самая, забытая за годы раздора, стальная командирская нотка, та самая интонация, что когда-то собирала их всех, таких разных и таких опасных, под одно чёрное знамя Пламени Пустоши. –Ни минуты. Собирайтесь. Брать только самое необходимое: оружие, боеприпасы, воду. Вейн, Лион–вы остаётесь. Вы в полудохлом состоянии. Вы не помощь, а обуза в быстром переходе и в возможной стычке. Лион хотел было возразить, его гордыня вспыхнула в глазах ярким пламенем, но резкий, почти свирепый взгляд сестры и новая, подступившая волна слабости и головокружения заставили его лишь мрачно стиснуть зубы, из которых послышался низкий, угрожающий скрежет, и коротко, кивнуть. Согласие, вырванное болью и здравым смыслом. Вран, не открывая глаз, поднял свою зелёную, причудливо изогнутый посох, увитую сушёными травами, костями и светящимися амулетами, Гнев Предков. —Я тоже останусь, –произнёс он, и его голос звучал глухо, отрешённо, словно доносился не из этой комнаты, а из глубокого колодца памяти или из мира духов. —Лорна и Вейн ранены, их силы на исходе. Лиону нужен присмотр. Да и должен кто-то остаться, если вдруг снова нагрянет беда. Грегор, возможно, знает это место. Та женщина знала это место. Его прихвостни могут нагрянут туда. Мои духи сторожат периметр. Они смогут предупредить, а я… я смогу дать бой, или, по крайней мере, задержать, пока другие не скроются. Люциан кивнул, его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по комнате, оценивая, подсчитывая, планируя. Он видел, как Крейтон, отойдя от двери, снова приблизился к Лорне. Они говорили тихо, почти шёпотом, их головы были близко. Люциан, обладавший острым слухом, поймал обрывки фраз. —…останусь с тобой, –говорил Крейтон, и в его обычно насмешливом, полном бравады тоне была непривычная, почти неузнаваемая серьёзность и… уязвимость. —Чтобы защитить. На случай, если… Лорна качала головой, её длинные, тёмно-фиолетовые, словно ночное небо, волосы мягко колыхались. На её лице была нежность, смешанная с твёрдой, непреклонной решимостью. —Нет, Крейтон. Иди с ними. Им понадобится каждый ствол, каждый глаз, каждое умение. А здесь… –она махнула рукой в сторону молчаливого Врана и прикованного к постели Вейна, —здесь мы справимся. Мы не беспомощны. Лион хоть и ранен, но пальцы на курок нажать сможет. У меня Одинокая душа ещё остра. А Вран… у него свои методы. Иди. Помоги им. Помоги Люциану собрать всех. Это сейчас важнее. Крейтон задержал на ней взгляд, долгий, пронзительный. В его красноватых глазах боролись страх, долг, упрямство и… что-то ещё, более глубокое. Затем он коротко, почти невесомо кивнул. Это был не спор, не уступка, а принятие. Принятие её воли, её силы и суровой необходимости момента. Через пять минут те, кому предстояло идти, уже стояли у порога, готовые к выходу в палящий зной. Люциан, мрачный и сосредоточенный, как грозовая туча перед ударом; Август, с лёгким металлическим жжужанием, проверяющий хитроумную механику своей массивной красно-золотой клешни, его обычный элегантный костюм под потёртым дорожным плащом; Акон, могучий и безмолвный, как древнее изваяние, его тело, покрытое боевой краской и шрамами, казалось высеченным из бронзы, а глаза смотрели вдаль, туда, где, возможно, ждал его народ или его погибшее племя; Грейсон, уже натянувший свой кроваво-красный шарф на лицо, превратившийся в безликую, стремительную тень смерти, от которой веяло холодом могилы; Крейтон, в последний раз поправляющий свою знаменитую шляпу, его плащ с золотой окантовкой колыхался от сквозняка; и Морской Пленник. Его фигура, одетая в полосатую арестантскую робу, едва помещалась в дверном проёме. Пленник молча взял своё самодельное копьё с прикреплённой к нему тяжелой, шипастой булавой. —Грейсон, Крейтон, Пленник, –отдал приказ Люциан, его голос не терпел возражений. —Вы знаете дорогу. Вы видели станцию. Ведите. Быстрым шагом. Мы теряем световой день. Два часа под палящим, безжалостным солнцем Техасской пустоши показались не просто переходом, а целым испытанием на прочность. Пейзаж почти не менялся, закольцовываясь в однообразном, унылом кошмаре. Выжженные, потрескавшиеся холмы, покрытые редкой, жёсткой, колючей травой цвета ржавчины. Редкие, корявые, приземистые кактусы, протягивающие к небу свои изогнутые, покрытые иглами руки, будто в последней мольбе о воде. Каменистые осыпи, с которых под ногами срывались мелкие камешки, громко шуршавшие в абсолютной тишине. И небо. Бескрайнее, бездонное, выцветшее от зноя небо, по которому изредка проплывали одинокие, жалкие клочки облаков. Время от времени в сизой дымке на горизонте мелькали чёрные точки, стервятники, кружившие над чьей-то неудачей. Воздух дрожал от марева, искажая очертания далёких скал, делая их похожими на миражи древних замков. Жара стояла такая, что дышать было тяжело, каждый вдох обжигал лёгкие, а пот, мгновенно выступавший на коже, тут же высыхал, оставляя на одежде и коже тонкую, солёную корку. Они шли молча, берегу силы и воду. Только тяжёлое, ровное дыхание Акона да скрип подошв по щебню нарушали гнетущую тишину. Даже Крейтон, обычно не упускавший случая для колкости, молчал, прикрыв глаза узкой полоской под полями шляпы. Пленник шёл впереди, задавая темп, его огромная, неуклюжая на вид фигура двигалась с удивительной, почти кошачьей лёгкостью и выносливостью. Его единственный красный глаз, не мигая, всматривался в даль, словно он мог видеть сквозь марево и жару. Но наконец, когда солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные, искажённые тени, они вышли к ней. К станции. Это было странное, нелепое сооружение, словно выросшее здесь по ошибке или в результате чьего-то безумного замысла. Низкое, приземистое, длинное здание из грубо отёсанного, почерневшего от времени и пыли песчаника. Оно больше походило на заброшенный бункер, на склад или на небольшой форт, чем на вокзал. Узкие, похожие на бойницы, окна были затянуты грязной тканью изнутри. Крыша, покрытая ржавым, в дырах листовым железом, местами провалилась. Рядом с ним, неестественно прямыми линиями, уходили вдаль, теряясь в мареве и сходя на горизонте в точку, два стальных рельса, покоившихся на прогнивших, кое-как подправленных шпалах. Платформа, если её можно было так назвать, представляла собой несколько криво уложенных деревянных плах. Она была абсолютно пустынна. Единственным признаком жизни была маленькая, засиженная мухами стеклянная будка с потрескавшимся стеклом и едва читаемой вывеской "БИЛЕТЫ". Внутри, на табурете, сидел, развалившись, одинокий человек в засаленной, когда-то синей фуражке железнодорожника, с лицом, похожим на сморщенное печёное яблоко. Локомотива не было. Только рельсы, уходящие в пустоту. Грейсон первым подошёл к будке. Его тень упала на грязное стекло. Человек внутри, даже не повернув головы, пробурчал сквозь стекло, голос его был хриплым от табака и безразличия: —Следующий –через полчаса. Если, конечно, старина Джонатан не снесёт к черту мост у Кровавого ручья опять. Билеты до конечной–пятьдесят монет с носа. Ни обсуждений, ни скидок. Платите или проваливайте. Пока Люциан, молча достав кошель, отсчитывал тяжёлые серебряные монеты, остальные решили зайти в само здание, утолить жажду и голод перед долгой и, возможно, опасной дорогой. Дверь скрипнула на ржавых петлях, пропуская их внутрь. Внутри пахло. Пахло густо, сложно, агрессивно. Пыль, вековая, въевшаяся в каждую щель. Жареное, пережаренное до углей мясо непонятного происхождения. Кислый запах дешёвого, самогонного виски. Пот, немытые тела, прогорклое масло. И под всем этим лёгкий, едва уловимый, но назойливый сладковатый аромат, похожий на миндаль или персиковые косточки, но с химическим, неестественным оттенком. Несколько грубо сколоченных столов и лавок были заняты. И почти за каждым из них сидели… подозрительные типы. Люди, если это были люди, одетые в длинные, поношенные, пыльные плащи с глубокими капюшонами, надвинутыми низко на лица. Некоторые носили широкополые шляпы, другие–просто грязные тряпки, обмотанные вокруг головы и нижней части лица. Они сидели тихо, почти не шевелясь, не разговаривали между собой, не пили, не ели. Лишь изредка, словно по неведомой команде, из-под капюшонов или из-под полей шляп выскальзывали быстрые, скользящие, оценивающие взгляды, задерживаясь на вошедших, на их оружии, на их снаряжении. Их руки, там где они были видны, лежавшие на столах или на коленях, были покрыты грубыми шрамами, татуировками с мрачными символами и грязью под ногтями. Они тоже ждали Локомотив. Команда Люциана, чувствуя на себе десятки недружелюбных взглядов, заняла единственный свободный стол в самом углу, спиной к стене. Ели молча, маленькими, экономными порциями, тщательно пережёвывая жёсткое мясо и чёрствый хлеб, запивая тёплой, мутной водой. Глаза их постоянно двигались, отслеживая любое движение в полумраке зала. Пленник ел с волчьим аппетитом, но его единственный карий глаз, подобно маяку, методично скользил по залу, останавливаясь на каждой закутанной, неподвижной фигуре, будто пытаясь проникнуть сквозь ткань и разглядеть истинное лицо. Он что-то чуял. Что-то неладное витало в этом спёртом, пропитанном странным запахом воздухе. Его хамелеон, обычно спокойный, съёжился, изменил цвет на более тёмный, почти сливаясь с тканью его робы, и лишь его большие глаза беспокойно вращались. И вот, когда напряжение в зале достигло почти взрывоопасной точки, издалека донёсся звук. Сначала глухой, далёкий гул, похожий на рёв разъярённого быка. Потом он стал ближе, громче, обрастая металлическим лязгом, скрежетом и шипением пара. Протяжный, тоскливый, леденящий душу гудок прорезал воздух, заставив стекла в узких окнах задребезжать. Все в зале, как по команде, зашевелились. Те самые закутанные фигуры начали медленно, не спеша, подниматься, собирать свои нехитрые пожитки. Полчаса оказались точными до минуты. Они вышли на платформу. Локомотив, подъехавший к станции и замерший, выпуская клубы густого, чёрного, едкого дыма, был внушителен и откровенно пугающ. Чёрный, как угольная ночь, покрытый толстым слоем копоти, масляными потёками и рыжими подтёками ржавчины, он изрыгал из своей высокой, конической трубы не просто дым, а целые тучи сажи. За ним сцеплены были несколько вагонов, больше похожих на укреплённые товарные или даже броневагоны, чем на что-либо пассажирское: глухие стальные стенки с редкими, крошечными, забранными решётками окнами-бойницами. Только первый вагон выделялся, он казался чуть более нарядным, с более крупными окнами. Люциан, получив от кондуктора-старикана шесть билетов–на себя, Августа, Акона, Пленника, Крейтона и Грейсона, и выслушав его неразборчивое бормотание про номера мест, жестом указал на тот самый первый вагон. Кондуктор, мрачный тип с древним мушкетоном на плече, лишь кивнул, его глаза пустовато скользнули по их лицам. Когда они зашли внутрь, их ждал сюрприз, граничащий с культурным шоком. Внутри было не просто уютно, это был карман неожиданной, почти вызывающей роскоши, затерянный в сердце безжалостной пустоши. Мягкие, глубокие диваны, обитые тёмно-бордовым бархатом. Полированные деревянные панели на стенах, инкрустированные перламутром и латунью в виде сложных, викторианских узоров. Латунные светильники в виде факелов, излучающие тёплый, жёлтый, ровный свет, не мигая и не коптя. Тяжёлые, тёмные портьеры на окнах. Воздух здесь был иным: пах дорогим табаком, хорошей кожей, воском для мебели и… той же самой сладковатой, химической ноткой, что и в зале станции, но здесь она была приглушена, замаскирована под аромат экзотических цветов. Но что было страннее всего и заставило всех насторожиться, вагон был абсолютно пуст. Кроме них шестерых, ни души. Ни пассажиров, ни проводников, ни обслуживающего персонала. —Пусто, –хрипло, сквозь металл намордника, прошептал Пленник, его рука инстинктивно потянулась к древку булавы, прислонённого к стене рядом. —Почему? Все те… в плащах. Они не зашли сюда. —Наверное, все в других вагонах, –пожал плечами Крейтон, снимая свой развевающийся плащ и небрежно разваливаясь на ближайшем диване, закинув ноги на соседний. —Расслабься, демон. Может, мы просто первые, а они едут до других станций, в хвосте. Или это вагон первого класса, а они–чернь. –Он попытался ухмыльнуться, но улыбка не получилась. Люциан молча раздал билеты, сверяя номера с табличками над мягкими креслами. И тут выяснилась очередная странность. У всех,у Люциана, Августа, Акона и Грейсона, места были в этом, головном вагоне, причём недалеко друг от друга. А вот места Крейтона и Пленника оказались… в самом хвосте состава. Судя по схеме, прикреплённой к стене, им предстояло пройти через весь поезд. —Что за чертовщина? –проворчал Крейтон, разглядывая свой билет при свете лампы. —Вагон 7, место 12. Мне через весь этот железный змей тащиться? И ещё с ним? – Он бросил взгляд на молчаливого гиганта, который лишь покачал головой, его глаз сузился. – Это явно не случайность. —Правила есть правила, –сухо заметил Люциан, его взгляд был тёмен. –Или ты хочешь устроить скандал здесь и сейчас? Садись на своё место. Оба. С недовольной, раздражённой гримасой Крейтон поднялся, накинул плащ. Пленник молча взял своё копьё и последовал за ним. Они прошли через соединительную, грохочущую площадку, миновали несколько вагонов. Везде было одно и то же: роскошные интерьеры и… полное отсутствие людей. Тишина, нарушаемая только стуком колёс, скрипом вагонов и их собственными шагами. Это начало нервировать даже отчаянного Крейтона. Воздух в каждом новом вагоне был одинаково спёртым и сладковатым. Наконец они нашли свой вагон, седьмой от головы. Он был таким же богато отделанным, но здесь, в отличие от предыдущих, уже были пассажиры. Те самые закутанные фигуры со станции. Они сидели поодиночке или парами, неподвижно, как каменные изваяния, разбросанные по мягким креслам. Никто не разговаривал. Никто не смотрел в зарешеченные окна. Никто не читал, не спал. Они просто сидели. Воздух здесь был гуще, тяжелее, и тот сладковато-химический запах был выражен ярче, почти осязаем. Крейтон и Пленник молча, обменявшись красноречивым взглядом, заняли свои указанные места, они оказались рядом, через узкий проход. Поезд с лязгом, стуком и шипением пара тронулся, медленно набирая скорость, и вскоре за окном поплыли уже знакомые, унылые, выжженные пейзажи Пустоши, окрашенные в багровые тона заката. До дворца Фауста, по расписанию, было три часа пути. Тишина в вагоне, нарушаемая только монотонным перестуком колёс, становилась невыносимой, гнетущей, почти физически давящей. Чтобы как-то отвлечься, заглушить нарастающее чувство тревоги, Пленник, не глядя на Крейтона, начал тихо, его голос, искажённый намордником, звучал глухо и хрипло: —Знаешь, я… я не всегда был таким,каким меня считают другие. Не всегда носил этот намордник. Не всегда был монстром, каким ты, Демонобой, видишь во мне. Не всегда был… пленником. Меня зовут… –он начал, но Крейтон резко, почти яростно прервал его, не отрывая взгляда от мчавшегося за окном пейзажа, в котором уже начали сгущаться сумерки: —Заткнись. Сиди смирно и не отсвечивай. Мне не интересны сказки какого-то морского урода, вытащенного со дна. Твоё прошлое, твоё имя – это твои проблемы. Мы здесь не для душевных бесед. Единственный видимый глаз Пленника под металлической пластиной метнул в сторону охотника ядовитую, обжигающую искру. Ярость, древняя, первобытная, демоническая, на мгновение затопила его, сжала горло, заставила пальцы впиться в подлокотники кресла так, что дерево затрещало. «Разозлить демона – верная смерть», – пронеслось в его сознании, отголосок тысячелетнего инстинкта. Но он сдержался. Мысль о Лорне, о её спокойном, твёрдом голосе, о её руке, легшей тогда на его плечо без страха, оставила в нём прохладный, успокаивающий островок. Он стиснул зубы под металлом намордника так, что аж свело скулы, и замолчал, уставившись в спинку впереди стоящего кресла. И в этот момент, когда солнце почти скрылось за горизонтом, а в вагоне уже горели те же лампы, в вагоне внезапно, без предупреждения, погас свет. Полная, абсолютная, густая, как смола, темнота. Инстинкты Крейтона, отточенные годами охоты на существ, для которых тьма родная стихия, сработали быстрее мысли. Его руки метнулись к кобурам у бёдер, и в следующий миг Солнце и Тень уже были в его смертельной хватке, стволы направлены в темноту, на звук дыхания, на любую возможную угрозу. Но он не успел выстрелить, не успел даже определить источник опасности. Прямо перед ним, на ковровую дорожку в проходе, с лёгким металлическим гулом упал небольшой, тёмный, металлический шарик. Он издал слабое, шипящее псссс, и из него вырвалось облако бесцветного, почти невидимого газа, который, однако, тут же ударил в нос всё тем же сладковатым, миндальным запахом, теперь уже концентрированным, удушающим. Усыпляющая бомба! Газовая! –успела пронестись мысль в голове Крейтона, и он инстинктивно задержал дыхание, зажмурился. Но было уже поздно. Первый, рефлекторный вдох перед задержкой, крошечные частицы пара, осевшие на слизистую, и мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, цвета смешались в грязную бурду. Звуки, стук колёс, собственное сердцебиение, отдалились, стали приглушёнными, как из-под толстого слоя ваты. Он увидел, как фигура Пленника рядом с ним пошатнулась, его тело обмякло и тяжело рухнуло с кресла на пол, издав глухой стук. Потом темнота, уже не физическая, а ментальная, мягкая и неумолимая, накрыла и его. Сознание вернулось к Крейтону не сразу. Сначала это была просто боль. Раскалывающая, пульсирующая, невыносимая головная боль, будто кто-то вбил ему в череп раскалённый гвоздь и теперь методично по нему стучит. Потом к ней добавилась тошнота, судорожным комком подступившая к горлу. Мир качался, плыл, переворачивался. Он попытался пошевелиться, понять, где он, и осознал, что не может. Его руки были грубо, туго скручены за спиной толстой, натирающей кожу верёвкой. Ноги также были связаны в районе лодыжек. Он лежал на том же холодном, теперь липком от чего-то полу вагона. Свет снова горел, но теперь он казался слишком ярким, режущим глаза. Рядом, также связанный, лежал Пленник. Огромное тело демона было скручено, но он уже был в сознании, это было видно по его единственному глазу, сузившемуся до тонкой, багровой щёлочки, полной немой, кипящей, животной ярости. Его намордник был слегка перекошен, из-под него слышалось тяжёлое, хриплое, свистящее дыхание. Перед ними, восседая на откидном сиденье, как на троне, сидел человек. Тот самый, что был лидером закутанных фигур. Теперь он снял плащ и капюшон. Он был высок, строен, с гибкой, жилистой фигурой стрелка. На нём была поношенная, но качественная кожаная куртка, украшенная по плечам и рукавам нашитыми вручную перьями стервятника, выкрашенными в чёрный и красный цвета. На его груди, прямо над сердцем, красовалась самодельная, но отчётливая нашивка, стилизованная хищная птица с распростёртыми, острыми крыльями, вцепившимися когтями в молнию. Грифон. Его лицо было скрыто за чёрной, кожаной полумаской, закрывавшей нижнюю часть лица и нос, но оставлявшей открытыми глаза. И глаза эти… они были светлыми, холодными, как озёрный лёд в январе, и смотрели на пленников не со злобой, а с холодным, безразличным, почти научным торжеством, как энтомолог смотрит на редких, ядовитых насекомых, которых ему наконец удалось поймать. Вокруг, молчаливым, плотным полукругом, стояли те самые закутанные люди – бандиты из банды "Грифоны Пустоши". Теперь они тоже сбросили капюшоны. Лица у них были жёсткие, обветренные, с пустыми, жестокими глазами. В руках они держали оружие: револьверы, ножи, обрезы. Все стволы были направлены на связанных пленников. —Проснулся, сокол? –голос лидера был сиплым, с неприятной, скрипучей хрипотцой, будто его горло когда-то повредили, и он так и не зажил правильно. —Рад видеть. Очень, очень рад. Поймать самого Демонобоя Крейтона… легенду Пустоши, грозу всякой нечисти… –он сделал театральную паузу, —да ещё и этого масконатого уродца, который, по слухам, теперь крутится вокруг остатков вашей когда-то великой банды… –он покачал головой, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. —Не всех, конечно, ваших знаменитых товарищей. Жаль, что Люциан и другие оказались в другом вагоне… но это поправимо. И этого улова будет достаточно. Более чем достаточно. А репутация нашей… скромной компании, –он широко раскинул руки, указывая на своих людей, —взлетит до небес. Мы станем новыми королями Пустоши. А вы… вы станете нашими входными билетами в эту новую реальность. Крейтон, всё ещё лёжа на боку, начал смеяться. Это был не весёлый, а истеричный, горловой, почти безумный смех, полный самого глубокого, нерафинированного презрения, которое только может излить одно существо на другое. —Грифоны Пустоши? –выдохнул он сквозь смех, и в его голосе звенела ядрёная, не скрываемая насмешка. –Вы? Серьёзно? Жалкое, бледное, ущербное подобие. Бледная тень, отбрасываемая нашим пламенем. Вы всегда нам завидовали. Завидовали нашей славе, нашим умениям, нашей сплочённости… нашему настоящему пламени! Вы–шакалы! Падальщики! Крошки, которые подбирают объедки с нашего стола после пира! И вы думаете, что, поймав нас связанными, как свиней на убой, вы чего-то добились? Вы лишь подтвердили свою ничтожность! Лицо лидера под маской не дрогнуло, но его светлые глаза сузились, стали ещё холоднее, а вокруг них легли тонкие морщинки. Он рывком, с неожиданной для его стройности силой, встал, сделал два шага и, нагнувшись, выхватил из-за пояса Крейтона один из его револьверов, золотое, сияющее даже в тусклом свете Солнце. Он навёл ствол прямо в лицо охотника, так близко, что Крейтон почувствовал холод металла на своей щеке. —Заткни свою ядовитую, надменную пасть, охотник, –прошипел он, и в его голосе наконец прорвалась злоба, долго копившаяся, питаемая той самой завистью, о которой только что сказал Крейтон. —Или я вышибу твои дерзкие, самовлюблённые мозги твоим же стволом. Здесь и сейчас. И посмотрим, как тогда будет звучать твоё хвастливое рычание. Его палец, обтянутый тонкой кожей, легонько, почти ласково лег на спусковой крючок, начал давить. Натяжение курка было ощутимо. Крейтон, не мигая, смотрел в ледяные глаза убийцы. Но в последний миг, когда до выстрела оставалась доля секунды, лидер одумался. Он медленно, с явным усилием воли, опустил револьвер. Убийство связанного пленника, даже такого знаменитого, здесь, в грязном вагоне, не добавило бы ему славы. Это был бы акт мелкой злобы, а не величия. —Нет, –сказал он тише, но злоба в его голосе никуда не делась, лишь преобразовалась в холодную, расчётливую жестокость. —Ты умрёшь, Крейтон. Но не здесь и не так. Не от пули в упор. У нас… другие планы. Более грандиозные. Планы, достойные того, чтобы стереть с карты памяти само имя Пламя Пустоши. Он кивнул одному из своих людей, стоявшему у стены рядом с какой-то странной, латунной рукояткой, соединённой с потолком тросом. Тот дёрнул за неё. И из будки машиниста, сквозь все вагоны, прокатился протяжный, мощный, пронзительный гудок локомотива. Это был не обычный сигнал. Это был условный знак. Кодовый. В соседнем вагоне, где находился машинист (или тот, кто теперь выполнял его роль, пока настоящий был связан и заткнут где-то в углу), другой грифон, услышав сигнал, с силой, навалившись всем телом, переключил массивный, ржавый рычаг стрелки, ведущей на запасной путь. Со скрежетом, лязгом и звоном рвущегося металла стальные рельсы перед несущимся локомотивом разошлись, и весь состав, плавно, почти незаметно для пассажиров, если бы они не были связаны или в отключке, свернул со старого, заброшенного, давно не используемого пути. Путь, ведущий не к дворцу Фауста, а в сторону глухой, скалистой местности, к месту, известному в местных легендах как Обрыв Разбитых Надежд. Крейтон, лежа на полу и чувствуя лёгкий, едва уловимый, но для его натренированного вестибулярного аппарата очевидный поворот, внутренне вздрогнул. Его внутренний компас, отточенный годами скитаний по самым гиблым местам, взбунтовался, закричал тревогой. —Что… куда мы едем? –хрипло, сквозь тошноту и боль, спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится. Лидер снова усмехнулся, теперь уже с ледяным, самодовольным удовлетворением, как человек, поставивший мат в долгой и сложной партии.—Мы едем навстречу вашей судьбе, охотник. Нашёлся новый маршрут. Вернее, старый, незаконченный. Заброшенный. Он ведёт прямиком к обрыву. Живописное местечко. Глубокое. Очень глубокое. –Он преувеличенно, с пафосом посмотрел на большие карманные часы, которые достал из жилетки. —У нас осталось… ровно тридцать минут. Полчаса. Ровно столько, чтобы осознать всю тщетность своего существования, прежде чем вы все, вместе с этим роскошным, но обречённым гробом на колёсах, рухнете вниз, в самое его нутро. Мы расставили тротил, пока вы сладко спали. Много тротила. По вагонам. Красиво, правда? Ведь этот локомотива является собственностью Фауста. Именно он поддержал этот проект и сотворил новое чудо нашего Техаса. Он хочет проложить пути по всей пустоши, даже между обрывами и каньонами. Как жаль,что его проект будет растоптан и сожжён в огне. Поэтично. Пламя Пустоши, погибшее в огненной катастрофе в глубине обрыва. Легенда закончит свой путь там, где ей и положено, в забвении. А мы… мы станем новой легендой. Грифоны, уничтожившие Пламя. Звучит, не правда ли? Пленник слушал, и его ярость, копившаяся столетиями в каменных темницах, подкреплённая недавно обретённой свободой, достигла критической точки, точки кипения, за которой уже не было контроля. Этот голос, этот самодовольный, мелкий, ничтожный тон… Он больше не мог терпеть. С тихим, больше похожим на глухой подземный гул, предупреждающим рыком, он напряг все свои демонические, неестественно сильные мускулы. Верёвки, крепкие, способные удержать быка или даже медведя, затрещали, заскрипели, а затем с громким, сухим ТРРАААССК! лопнули, как гнилые, пересохшие нитки. Он вскочил на ноги одним плавным, мощным движением, и его огромный кулак, движимый столетиями сдержанной, направленной в никуда ярости, обрушился на ближайшего грифона, того, что стоял справа от лидера. Удар был настолько сильным и быстрым, что тот даже не успел вскрикнуть, не успел понять, что произошло. Он просто отлетел в сторону, как тряпичная кукла, ударился головой о металлическую стойку с оглушительным стуком и затих, безжизненно сползши на пол. В комнате на мгновение воцарилась шоковая, оглушённая тишина. Даже лидер замер, его ледяные глаза расширились от неожиданности. Крейтон не стал терять и этой доли секунды. Пока все смотрели на вставшего на ноги демона, он, используя невероятную гибкость, которую давали годы тренировок и, возможно, что-то ещё в его крови, подтянулся, скрутился и ловким, змеиным движением выхватил из кармана ошеломлённого лидера свой второй револьвер, тёмный, матовый, поглощающий свет Тень. Он даже не целясь, на ощупь, выстрелил. Выстрел прогремел в замкнутом пространстве вагона оглушительно, больно ударив по барабанным перепонкам. Пуля, выпущенная почти в упор, попала лидеру в бедро, чуть выше колена. Тот закричал, коротко, отрывисто, больше от шока и ярости, чем от боли, схватился за хлещущую кровью рану и рухнул на одно колено. Золотое Солнце выпало из его ослабевшей, дрожащей руки и покатилось по полу. Начался ад. Настоящий, хаотичный, кровавый ад в замкнутом пространстве роскошного вагона. Пленник, не имея под рукой своей булавы, двинулся вперёд. Он не просто носился, он был подобен смерчу, сметающему всё на своём пути. Его удары были неистовы, сильны, но при этом точны. Он выхватывал оружие у бандитов, ломал им руки, швырял их друг в друга, использовал свою массу как таран. Один из грифонов, опомнившись, выстрелил в него почти в упор. Пуля вошла в плечо, но Пленник лишь взревел от ярости и боли, вырвал пистолет из рук стрелка и тут же выстрелил ему в лицо. Теперь у него в руке был ствол. Крейтон, тем временем, подкатившись к своему золотому Солнцу, подхватил его. Он всё ещё был связан по ногам, но это не мешало ему стрелять. Лёжа на полу, перекатываясь, уворачиваясь от ударов и выстрелов, он вёл огонь с поразительной, почти сверхъестественной меткостью. Каждый его выстрел находил цель: в руку, держащую нож, в ногу, в грудь. Но сил было мало, действие газа ещё давало о себе знать слабостью и головокружением, а противников в вагоне было не менее десяти. —Надо освободить остальных! –крикнул Пленник, отбивая удар обрезом древком вырванного у кого-то кинжала. —Люциан и другие! Они в первом вагоне! Крейтон, отстреливая очередного бандита, который пытался зайти ему сбоку, кивнул. Пока Пленник, ставший живым щитом и тараном, прикрывал его, отвлекая на себя основное внимание, Крейтон сумел перерезать верёвки на своих ногах выброшенным кем-то ножом. Вместе, отстреливаясь, они пробились к выходу из вагона, выскочили на соединительную, грохочущую, открытую всем ветрам площадку. Сзади, из вагона, доносились крики, ругань, выстрелы. Впереди, под ногами, с бешеной скоростью мелькали шпалы и щебень, а над ними тянулась длинная, тёмная, зловещая вереница вагонов, уходящая к голове состава. —На крышу! –скомандовал Крейтон, перекрикивая рёв ветра и лязг колёс. Они залезли по железной, скользкой от сажи и мазута лестнице. Ветер, яростный, горячий, полный пыли и песка, ударил им в лица, едва не сорвав шляпу с Крейтона. Локомотив нёсся по рельсам с пугающей, нарастающей скоростью, унося их в самое сердце опасности, к тому самому каньону. Небо над ними было чёрным, усеянным холодными, безразличными звёздами. Лидер Грифонов, истекая кровью, хромая, выполз на площадку вслед за ними. Его лицо, искажённое дикой болью, бешенством и ненавистью, было обращено к беглецам. В руке он снова сжимал револьвер. —Догнать! –завопил он, его голос сорвался на хриплый визг. —Убить! Без пощады! Я хочу их головы! Я хочу видеть, как они ползают у моих ног! Хочу, чтобы их кровь блестала на моих руках! Крейтон и Пленник бежали по крышам вагонов, перепрыгивая с одной грохочущей, вибрирующей под ногами стальной поверхности на другую. Ветер свистел в ушах, рвал одежду. Позади, на крыше их вагона, показались первые преследователи, двое, потом трое. Один из них прицелился. Выстрел. Пуля просвистела рядом и угодила Пленнику в руку, чуть выше локтя, там, где не было защиты. Он взревел, больше от ярости, чем от боли, обернулся. Его глаз пылал в темноте, как сигнальный огонь. Драка на крыше несущегося на всех парах, наклоняющегося на поворотах локомотива была делом безумным, самоубийственным и смертельным. Они бились, скользя по покрытой сажей, маслом и гравием кровле, балансируя на самом краю, за которым с бешеной скоростью мелькали шпалы, щебень и пропасть ночной пустоши. Но они были сильнее. Отчаяннее. Яростнее. Они сражались как одно целое, прикрывая слабые места друг друга. Пленник, используя свою массу и силу, сбрасывал грифонов с крыши, они падали в темноту с короткими, обрывающимися криками. Крейтон работал на точность, его выстрелы били в ноги, в руки, лишая противников возможности держаться. Один за другим нападающие исчезали. Но их было много. С других вагонов к месту схватки подтягивались подкрепления. Наконец, пробившись почти к голове состава, Пленник с размаху ударил тяжёлым прикладом захваченного пистолета по запотевшему, грязному стеклянному фонарю на крыше одного из вагонов, того самого, первого класса, где должны были быть Люциан и остальные. Стекло разлетелось вдребезги с оглушительным звоном. Не раздумывая, они прыгнули вниз, в освещённое пространство. Это был их вагон. Тот самый, роскошный. Но теперь и в нём были грифоны, те, что сторожили оставшихся членов банды. А сами Люциан, Август, Акон и Грейсон… они не лежали без сознания. Они сидели на диванах, на полу, прислонившись к стенам. Их глаза были открыты, но взгляды мутные, невидящие, блуждающие. Они с трудом фокусировались на происходящем. Их тела были слабы, движения замедленны, непослушны. Усыпляющий газ подействовал и на них, но, видимо, в меньшей концентрации или они получили меньшую дозу. Они были в сознании, но не в строю. Не могли не то что сражаться, встать и сделать три шага без поддержки. —Проснись! Чёрт возьми! –закричал Крейтон, но тщетно. Люциан медленно повернул к нему голову, его горящий глаз едва мерцал. Он попытался что-то сказать, но из его губ вырвался лишь нечленораздельный хрип. Бандиты в вагоне, опешив от неожиданного появления дыры в потолке и двух окровавленных, яростных фигур, на секунду замерли, потом бросились в атаку. Началась новая перестрелка, ещё более хаотичная, в замкнутом пространстве среди дорогой мебели, с риском задеть своих же, находившихся в полубессознательном состоянии. Крейтон и Пленник, встав спиной к спине, отстреливались и отбивались. И в этот момент, среди оглушительного грома выстрелов, звона разбиваемой посуды и ламп, криков и стонов, Крейтон почувствовал нечто странное, почти невозможное. То отвращение, ту брезгливость, которые он испытывал к этому демону, к этому "морскому уродцу", куда-то испарились, рассеялись, как дым. Осталась лишь холодная, ясная, кристальная ясность. Поддержка. Понимание движений друг друга без слов. Чувство плеча. Такое же, как когда-то было с Игнасио. С братом. Тот, кого он презирал, стал в этой кромешной тьме и ярости его единственной опорой. Когда последний бандит в вагоне упал, сражённый метким выстрелом Крейтона в горло или сбитый с ног сокрушительным ударом приклада от Пленника, на полу остался лежать только один раненый грифон. Молодой ещё парень, лет двадцати двух, с перебитой рукой и вновь простреленной ногой. Он полз к выходу, к двери, рыдая от страха, боли и отчаяния, оставляя за собой кровавый след. Крейтон, переведя дух, подошёл к нему. Он поставил ногу на его грудь, прижал к полу, и навёл дуло «Солнца» ему прямо в лицо. В упор. Молодой бандит замер, его глаза, полные слёз, расширились от ужаса. —Пожалуйста… –захлёбываясь, забормотал он, слюна и кровь стекали по его подбородку. —Не надо… не убивай… твой друг… Лион… когда-то он пощадил меня в такой же ситуации… на той равнине, под солнцем… это было не так уж и давно… мы напали на них на одной из равнин, пока они спали… он подстрелил меня первым… а потом подошёл… –парень закашлялся, пытаясь говорить сквозь боль. —Он сказал… –Знай, везунчик, будь я тем старым, безрассудным Лионом… ты бы уже давно не дышал… Но если вы снова нападёте на нас,я прикончу тебя без капли сожалений… И он ушёл… оставил меня жить… пожалуйста… пощади и ты… Крейтон слушал. Его лицо, обычно оживлённое насмешкой или яростью, сейчас было абсолютно неподвижно, каменно. Ни тени сомнения, ни капли жалости, ни искры сострадания. В его красноватых глазах отражался лишь холодный, отстранённый отсвет того пламени, что пылало в глубине его души, пламени непримиримой войны со злом, каким бы обликом оно ни являлось. —Лион ошибся тогда, –тихо, почти шепотом, но так, что каждое слово прозвучало чётко, как приговор, сказал Крейтон. —Он проявил слабость. Сентиментальность. Она не ведёт ни к чему, кроме новых смертей. Ты–грифон. Ты напал на нас тогда. Ты напал на нас сейчас. Ты сделал свой выбор. Он предупредил тебя, но ты не послушал, и твоя судьба уже решена. –Он даже не изменил выражения лица. Его палец плавно нажал на курок. Глухой, оглушительный выстрел. Тело молодого бандита дёрнулось и замерло. Крейтон опустил револьвер, разряженный барабан провертел. И в этот самый момент локомотив содрогнулся всем корпусом, накренился на левый бок, и раздался ужасающий, протяжный скрежет металла о металл, скрежет о камень. Они входили на опасный, узкий участок пути, ведущий прямо к краю обрыва. Скорость от этого не уменьшалась, а, казалось, только росла. —Скоро упадём! –закричал Пленник, прислушиваясь к зловещим звукам из-под колёс и к гулу ветра, который теперь приобрёл иной, свистящий тон. —У нас минут пятнадцать, если не меньше! Они все ещё не в себе! Объяснять некогда! —Тут должен быть механизм, который останавливает эту махину! –рявкнул Крейтон, уже бегом направляясь к двери, ведущей в будку машиниста. —Надо остановить эту штуку, пока не поздно! Они ворвались в маленькую, закопченную, пропахшую маслом и углём кабину. Там, в углу, сидел, связанный и с кляпом во рту, перепуганный до смерти настоящий, пожилой машинист. Рядом валялся труп одного из грифонов, того, кто его подменил. Крейтон, не глядя, выкинул обоих в открытое окно, старик, падая на насыпь, возможно, имел шанс выжить, здесь же его ждала верная смерть. Он схватился за массивный, ржавый рычаг аварийного тормоза, торчащий из пола. Он дёрнул изо всех сил, напрягая каждую мышцу. Рычаг подался, проскрипел, сдвинулся на несколько дюймов… и застыл. Заклинило намертво. Видимо, механизм был давно не смазан, или его специально повредили. —Дай я! –оттолкнул его Пленник. Он обхватил рычаг своими огромными, покрытыми шрамами и мозолями руками, упёрся ногами в скользкий пол и рванул с демонической, нечеловеческой силой. Раздался звук ломающегося металла, треск, скрежет. Рычаг оторвался у основания, и Пленник едва удержал равновесие, держа в руках бесполезный теперь кусок железа. Они обменялись взглядами, и в этом взгляде было полное, ужасающее понимание. Тормозить нечем. Пленник окинул взглядом кабину, его глаз упал на приборную панель, на стрелочные манометры, на рычаги, значения которых он не понимал. Потом он посмотрел назад, в вагон, на полубессознательные, беспомощные фигуры товарищей. —Выкидывай их, –приказал он, и в его голосе не было места для пререканий, сомнений или эмоций. Только холодная, железная необходимость. —Сейчас. Пока есть время. Прийдут ли они в себя или нет, неважно. Удар о землю будет жёстким, но кусты, песок могут смягчить падение. Шанс выжить есть. Здесь, в этой железной ловушке, –его голос стал ещё тише, —его нет. Никакого. Крейтон, всё ещё в шоке от поломки, кивнул. Он посмотрел на Пленника, застыл на мгновение, будто пытаясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Потом резко, коротко кивнул снова. Доверие. Чистое, безоговорочное доверие, рождённое в огне совместной битвы. Он повернулся и начал свою страшную, невыносимую работу. Одного за другим. Сначала Грейсона, тот был самый лёгкий и подвижный, даже в полубессознании он инстинктивно сгруппировался, когда Крейтон, почти волоком, вытащил его через разбитый фонарь на крышу и столкнул в темноту, в сторону придорожных зарослей колючего кустарника. Потом Акона, могучий воин был тяжёл, как скала, его пришлось почти нести. Акон что-то пробормотал, его глаза на миг прояснились, он увидел Крейтона, кивнул, будто понимая, и позволил столкнуть себя. Потом Августа, оружейник был тяжёл своим механическим протезом, но сохранял тень ясности, он даже попытался помочь, ухватившись за край крыши, прежде чем отпустить. И, наконец, Люциана. Лидер банды был самым тяжёлым, не физически, а энергетически. Его тело казалось налитым свинцом отчаяния и ответственности. С трудом втащив его на крышу, Крейтон уже собрался столкнуть его вслед за остальными, как из того же пролома в крыше, хватаясь за раненую ногу, с лицом, искажённым чистой, безумной, всепоглощающей ненавистью, вылез лидер Грифонов. Его звали Рейдер. И сейчас он был готов на всё. —Никуда! –проревел он, и в его голосе было уже не торжество, а отчаяние и жажда мести. —Никуда ты не денешься, охотник! Если я и погибну… то заберу с собой… самого знаменитого охотника на демонов! Мы сгинем вместе! Пусть легенды говорят, что Грифон утащил Сокола в бездну! Он набросился на Крейтона, обхватив его шею своими длинными, костлявыми, сильными пальцами. Они свалились на крышу, закатились к самому краю. Рейдер, несмотря на рану, был невероятно силён в своей ярости. Крейтон задыхался, пытаясь оторвать эти цепкие, словно стальные тиски, руки. В глазах поплыли тёмные круги. И вдруг над ними, перекрыв звёзды, возвысилась знакомая тень. Пленник, выбравшийся из вагона вслед за ними. Он обрушил свой массивный кулак, сжатый вокруг того же пистолета, на голову Рейдера. Тот ахнул, его хватка ослабла, и он откатился, полубессознательный, к самой кромке крыши, едва не сорвавшись вниз. —Нашёл способ? –откашлявшись, выдохнул Крейтон, с трудом поднимаясь. —Нет, –коротко, отрывисто ответил Пленник, и в его голосе была странная, ледяная, окончательная решимость. —Уходи. Сейчас. Бери его, –он кивнул на еле живого Люциана, —и прыгай. Пока не поздно. Крейтон посмотрел на него, потом на тело Люциана, потом снова на него. Ветер выл, локомотив рвался вперёд с роковым ускорением. После чего Пленник мощным ударом ногой толкнул Крейтона с вагона, но тот успел схватиться за кронштейн своими сильными пальцами в кожаных перчатках. —Что ты, черт возьми, творишь?! –в гневе спросил он, и в его голосе, впервые за многие годы, прозвучала настоящая, неконтролируемая тревога, выходящая за рамки опасности для собственной жизни. Пленник присел и посмотрел на него. Его единственный глаз под намордником, обычно полный ярости или пустоты, вдруг смягчился. В нём мелькнуло что-то почти человеческое. Что-то глубокое и печальное. Он махнул головой в сторону края крыши, туда, где тёмная пустота ночи сливалась с чёрным силуэтом скал. —Уходи, Крейтон. В этом локомотиве ещё полно этой нечисти. В других вагонах. Они придут в себя, опомнятся. Они выживут, если мы остановим поезд. Или сбегут, если он упадёт. Они снова поднимут голову. –Его голос был тихим, но абсолютно твёрдым. —Единственный способ… избавиться от них всех разом… навсегда… это быть вместе с ними, когда это железное корыто рухнет вниз. Чтобы ни один… ни один грифон не выжил, чтобы рассказать свою ложь. Крейтон замер. Его сердце, привыкшее к смерти, предательствам, к холодному расчёту, вдруг сжалось от чего-то острого, чужого, мучительного. За такое короткое время… этот тупой, молчаливый, несуразный демон… —Ты… ты идиот, –прошептал Крейтон, и его голос, всегда такой уверенный, дрогнул, надломился. На глазу, том самом, что обычно смотрел на мир с дерзкой, ядовитой насмешкой, выступила единственная, яростная, горячая, незнакомая слеза. Она скатилась по грязной щеке, оставив чистый след. —Тупой, самонадеянный демон… Ты же… я не могу потерять ещё одного товарища... Пленник видел эту слезу. Он сам не думал, не надеялся, что когда-либо сможет вызвать что-то подобное в этом цинике, в этом охотнике на себе подобных. Он медленно наклонился к нему, так близко, что Крейтон почувствовал его дыхание, тёплое и тяжёлое, сквозь решётку намордника, уловил запах крови, пота и чего-то древнего, морского. —И запомни, –тихо, но предельно чётко, так что каждое слово врезалось в память, произнёс Пленник, и его голос звучал почти по-человечески, без привычного хрипа и злобы. —Меня зовут Андреас. И он резко, со всей силы ударил его по пальцам. Тот, не ожидая, потерял равновесие и полетел в чёрную пустоту. —Андреас! –закричал он в полете, и его голос был полон чего-то такого, чего он и сам не мог понять. Но демон уже был развернулся. Он посмотрел на него в последний раз, и в его единственном глазу, казалось, мелькнуло что-то вроде прощания, и… спокойствия. Потом он прыгнул обратно в пролом, в вагон. Он видел, как локомотив, набирая скорость на последнем, смертельном спуске, нёсся к чётко виднеющемуся теперь в лунном свете краю пропасти, к тому самому "Обрыву Разбитый Надежд". А потом он увидел, как из трубы локомотива вырвался не дым, а сноп ослепительных искр, и все двери и люки вагонов с грохотом захлопнулись, заблокированные изнутри. Последний акт. Последняя ловушка, превратившая поезд в герметичный гроб. Андреас, спустившись в вагон, сразу направился в будку машиниста. Он шагнул внутрь, его глаз искал ту самую кнопку, панель, что-то… И в этот момент в проёме двери, хромая, истекая кровью, появился Рейдер. В его руке блеснул длинный, злой нож. —Не нажмёшь! –прохрипел он и бросился вперёд. Андреас встретил его ударом. Они схватились в тесной кабине. Рейдер, движимый последними силами отчаяния, сумел прижать демона к стене, приставил нож к его горлу под намордником. Но Андреас был сильнее. С рыком он оттолкнул его, отшвырнул в сторону, и в тот миг, когда Рейдер, спотыкаясь, пытался встать, Андреас развернулся и ударил кулаком по большой, красной кнопке на панели с надписью "ЭКСТРЕННАЯ БЛОКИРОВКА". Раздался резкий, пронзительный звонок, и по всему составу прокатился звук тяжёлых засовов, щёлкнувших намертво. Через десять секунд гигантская чёрная машина, вся в искрах и дыму, достигла края. Она на миг зависла в пустоте, словно не веря своей участи, а затем, описав в воздухе тяжёлую, нелепую дугу, исчезла за краем обрыва. Наступила тишина. Странная, оглушительная, гробовая тишина, контрастирующая со всеми звуками битвы, рёвом машины и воем ветра. Потом из глубины, снизу, донёсся сначала сдавленный, тяжёлый удар, потом ещё несколько, отрывистых, а потом–один, оглушительный, раскатистый, сокрушительный грохот, от которого задрожала земля под ногами и осыпались камни с края обрыва. Столб ослепительного огня и чёрного, маслянистого дыма взметнулся в ночное небо, озарив на мгновение багровым, адским заревом скалы, облака и одинокую фигуру на крыше последнего вагона, который по инерции ещё катился по рельсам, постепенно, со скрежетом, замедляясь. Крейтон лежал на спине на земле, приходя в себя после такого удара в живот. Он смотрел на это зарево, на этот костёр, пожиравший последнего из Грифонов Пустоши и того, кто за такое время прошёл путь от презренного пленника до… до товарища. До Андреаса. Слеза, так и не упавшая тогда, теперь скатилась по его щеке, смешалась с сажей, пылью и кровью, оставила тёплый, солёный след. Он поднялся на колено, потом на ноги, глядя в сторону обрыва, в сторону догорающего внизу погребального костра. —Я тебя не забуду, Андреас, –тихо, но с той твёрдостью, с которой он когда-то давал клятву перед своей первой охотой.