Глава 10:Пирелия из Чистилища.Часть 1

Вечер опускался на владения Фауста медленно, величественно, как занавес в театре перед началом грандиозного представления. Солнце, уже скрывшееся за горизонтом, всё ещё окрашивало края перистых облаков в глубокие багровые и золотые тона, и этот умирающий свет, последний поцелуй уходящего дня, причудливо играл на шпилях и башенках дворца, заставляя его сверкать, словно драгоценная шкатулка. Воздух, прогретый за день, теперь наполнялся вечерней прохладой и терпкими ароматами увядающих цветов в огромных каменных вазах, расставленных вдоль подъездной аллеи. Где-то в глубине парка заливался соловей, его трели вплетались в тишину, делая её ещё более ощутимой, почти осязаемой. И в этой тишине, перед массивными коваными воротами, замерли пять фигур. Они стояли здесь уже несколько минут, но время, казалось, растянулось в бесконечность. Люциан, стоявший чуть впереди остальных, неотрывно смотрел на дворец. Его чёрная ковбойская шляпа, та самая, с золотыми патронами по ободку, была помята, покрыта слоем пыли и тёмными пятнами засохшей крови. Края длинного плаща, когда-то развевавшегося за его спиной с мрачной элегантностью, теперь были изорваны и обгорели. Правый глаз, охваченный вечным адским пламенем, горел сегодня особенно тускло, устало, как последний уголёк в потухающем костре. Левый же, холодно-голубой, был прищурен, но не для изучения ворот или поиска путей отхода, как обычно. Взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя, в те тёмные закоулки памяти, где ещё не утихло эхо вчерашней катастрофы. —Андреас... –мысль пронзила его сознание острой, незаживающей болью. —Демон, которого я едва знал. Который был для меня лишь молчаливой тенью за спиной Крейтона, ещё одним стволом в нашем отряде. Я не сказал ему и трёх слов за всё время. А он... он шагнул в пропасть, чтобы мы жили. Чтобы я жил. Если бы я был внимательнее... если бы не позволил этому проклятому газу срубить меня, как подгнившее дерево... Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомое, выматывающее чувство вины впивается в грудь острыми когтями. Он винил себя. Не за смерть Андреаса напрямую, а за свою слабость, за то, что позволил застать себя врасплох. Лидер Пламени Пустоши отключился от дымовой шашки, как последний новичок. И расплачиваться за это пришлось другому. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял Крейтон. Охотник на демонов был в ещё более плачевном состоянии, чем Люциан. Его широкополая чёрная шляпа, украшенная золотой звездой и ярким пламенем из жёлто-оранжевых перьев, лишилась двух центральных перьев, а одно из оставшихся было надломлено и безжизненно свисало вниз. Золотая окантовка плаща была безнадёжно испорчена: на ней зияли длинные прорехи от когтей и тёмные, подпаленные края. На молодом лице, обычно озарённом дерзкой, самоуверенной ухмылкой, сейчас застыло выражение странной отстранённости, похожее на маску. Красноватые глаза смотрели куда-то в одну точку, мимо ворот, мимо дворца, сквозь вечерний сумрак, туда, где прошлой ночью полыхнул огненный столб над обрывом. Его пальцы в коричневых кожаных перчатках с металлическими вставками машинально поглаживали рукоять Солнца–золотого револьвера в кобуре на правом бедре. Он не проронил ни слова с того самого момента, как они, шатаясь, поднялись с земли. Молчание Крейтона было тяжёлым, как свинцовая плита, давящее и невыносимое. За его спиной, чуть поодаль, застыл Грейсон, Несущий смерть. Он уже успел натянуть свой алый шарф на лицо, оставив лишь узкую полоску для глаз, которые сейчас, в темноте, казалось, горели ещё ярче обычного, отражая багровый отсвет заката. Его тёмная одежда была изодрана в клочья, на чёрной рубашке с закатанными рукавами запеклась кровь и своя, и чужая. Длинные золотые когти на руках, Плавящиеся Когти, тихонько поскрипывали, когда он сжимал и разжимал кулаки, словно всё ещё ведя тот, последний бой в тесной кабине локомотива. Алый шарф за спиной, когда-то развивавшийся с мрачной элегантностью, сейчас безжизненно висел грязной, слипшейся тряпкой. Рядом с Грейсоном, опираясь широкой спиной о ствол росшего у ограды векового дуба, стоял Акон. Его могучий, мускулистый торс, обычно обнажённый, чтобы демонстрировать боевую раскраску и шрамы, был сейчас прикрыт рваным, грязным плащом, который кто-то из них накинул на него в ночи, чтобы хоть немного согреть. Красные боевые полосы на его лице побледнели, смешались с потом и грязью, превратившись в неясные разводы. Ожерелье из клыков и перьев на его мощной шее сбилось набок. Он дышал глубоко и ровно, восстанавливая силы после действия усыпляющего газа, но в его карих глазах, обычно светящихся неугасимой решимостью воина, сейчас читалась глубокая, вселенская усталость. И, наконец, Август. Оружейник стоял, выпрямившись во весь рост, но его механическая правая рука, красно-золотая клешня с острыми когтями, безвольно висела вдоль тела, видимо, в ней тоже что-то повредилось во время падения с поезда. Серебристо-белые, обычно растрёпанные волосы прилипли ко лбу. Защитные очки он сдвинул на лоб, открыв глаза, ясные, проницательные, но сейчас в них плескалась такая глубина боли и усталости, что на них было больно смотреть. Его тёмно-зелёное пальто с золотыми вставками, стилизованное под викторианскую эпоху, превратилось в лохмотья, а белая жилетка под ним была безнадёжно испорчена бурыми пятнами. Август первым нарушил тягостное молчание. Его голос прозвучал глухо, с хрипотцой, но в нём всё ещё слышалась та стальная, несгибаемая основа, которая делала его великим мастером. —Люциан, –начал он, не глядя на лидера, уставившись на узорчатую решётку ворот, подсвеченную последними лучами заката. —Как мы скажем ему? Фаусту. О том, что его грандиозный проект, который он, без сомнения, строил годами, вкладывая в него свои амбиции, свою магию и, не побоюсь этого слова, душу... как мы скажем ему, что он уничтожен? Взорван к чертям собачьим? Превращён в груду искореженного металла на дне проклятого обрыва? Он повернул голову и посмотрел на Люциана. В его взгляде не было упрёка, был лишь сухой, инженерный расчёт того, как преподнести плохую новость. Люциан молчал несколько долгих секунд. Его горящий глаз, казалось, вспыхнул ярче, когда он, наконец, повернулся к Августу. Правый, холодный глаз оставался неподвижным, но в глубине его мелькнула тень. —Лучше умолчать об этом, –ответил он, и голос его прозвучал низко, с той особой, командной интонацией, которая не терпела возражений. —Пока. Ему сейчас не нужна эта ноша. Посмотри на этот дворец, –он кивнул в сторону сияющих огней, где суетилась прислуга. —Здесь явно что-то готовится. Он занят своими делами, а мы свалились как снег на голову в таком виде. Мы... мы скажем ему позже. Когда найдём подходящий момент. Когда всё это... –он сделал неопределённый жест рукой, указывая на их изорванную одежду, на усталые лица, на невидимую, но осязаемую пелену горя, окутывающую Крейтона, —не будет кричать само за себя. —И ещё кое-что, –подумал Люциан, отводя взгляд. —Грегор. Я должен буду рассказать тебе о нём, Фауст. О том, что он вновь пришел, что Вейн потерял всё, что мы идём по его кровавому следу. Но не сейчас. Не в первый же час нашей встречи. Я скажу тебе. Сегодня же. Когда мы останемся наедине. –Он глубоко вздохнул, загоняя тревогу глубоко внутрь, но не забывая о ней. —Сегодня. Обязательно. Август хотел что-то возразить, его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей, но он лишь коротко, резко кивнул, соглашаясь. В конце концов, это было разумно. Горько, но разумно. Они подошли ближе к воротам. Те были высоки, не меньше четырёх метров, и увенчаны острыми, как иглы, пиками, на которых тускло поблёскивал металл в свете догорающей зари. Кованый узор изображал переплетающиеся языки пламени и стилизованные цветы, и всё это выглядело одновременно красиво и негостеприимно, словно предупреждая: "Вход только для избранных". За воротами начиналась широкая, мощёная старым булыжником дорога, ведущая к парадному входу, где уже суетились какие-то маленькие фигурки, прислуга, зажигающая факелы. Акон, прищурившись, оглядел преграду. Он отлепился от дерева, подошёл вплотную, положил свою огромную ладонь на холодный металл, попробовал его на прочность, толкнул. Ворота даже не дрогнули, только глухо, обиженно звякнули где-то в глубине механизма. —Как нам открыть их? –спросил он, обернувшись к остальным. Голос его прозвучал низко, как отдалённый гром, раскатившийся по вечерней тишине. —Кричать? Ждать, пока нас заметят? Здесь нет ни колокола, ни молотка, чтобы постучать. Стена высока, –он задрал голову, оценивая высоту ограды, сложенной из гладкого, отполированного временем камня. —Перелезть можно, но долго, и шумно. А ломать... –он снова толкнул створку, на этот раз сильнее, вложив в толчок часть своей немалой силы, но массивная конструкция даже не шелохнулась. —Ломать их, значит, проявить неуважение. Это не наша крепость. Это дом мага, который пригласил нас. Мы не враги здесь, чтобы крушить ворота. Они стояли так ещё с минуту, молча, в нерешительности. Люциан быстро просчитал варианты. Перелезть, да, можно. Но пятеро измотанных, раненых мужчин, карабкающихся на стену, будут выглядеть жалко и, что хуже, подозрительно. Стража Фауста, если она здесь есть, могла принять их за воров или лазутчиков. Разрушить ворота? Это было бы оскорблением, которого Фауст, при всей его возможной радости от встречи, не простил бы. Он был горд, слишком горд, чтобы позволить кому-то, даже братьям, ломать его собственность. И тут Грейсон, который всё это время стоял неподвижно, как изваяние, вдруг поднял руку в золотых когтях и указал куда-то вбок, на левый каменный столб ворот. —Может быть, это откроет их? –произнёс он, и голос его прозвучал сухо, безжизненно, словно шелест осенних листьев. Все проследили за его жестом. В столбе, на уровне груди, была едва заметная, почти сливающаяся с фактурой камня, небольшая круглая пластина из тёмной бронзы. На ней был выгравирован всё тот же символ, переплетённое пламя и цветок, герб рода Фауста. Это была кнопка вызова. Не дожидаясь ответа, Грейсон, движимый, видимо, желанием поскорее покончить с этим бесконечным стоянием и оказаться внутри, за стенами, где можно будет хоть на миг забыть о смертельной усталости, подошёл и нажал на неё своим длинным, острым когтем. Раздался тихий, мелодичный щелчок, и в наступившей тишине он прозвучал неожиданно громко. И всё снова стихло. Они замерли в ожидании. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. Люциан уже открыл рот, чтобы сказать, что, видимо, нужно попробовать ещё раз или поискать другой способ, как вдруг откуда-то из глубины дворца, из-за массивных дубовых дверей, украшенных затейливой резьбой, донёсся звук. Это был не громкий, раскатистый звон, а изящный, приятный слуху перезвон небольшого колокола, который, отразившись от каменных стен, пролетел над аккуратно подстриженными газонами и затих где-то в ветвях дубов. Они ждали. Минута тянулась бесконечно долго, наполненная стрекотом вечерних цикад и собственным неровным дыханием. Крейтон машинально положил руку на револьвер. Люциан, заметив это, отрицательно качнул головой. Наконец, тяжёлые дубовые двери дворца, освещённые тёплым светом изнутри, распахнулись, и оттуда, стремительной, разгневанной походкой, вышел человек. Это был Повелитель Фауст. Он был именно таким, каким они его помнили, и в то же время совершенно иным. Его белоснежные волосы, обычно аккуратно уложенные и напомаженные, сейчас были слегка растрёпаны, словно он только что вскочил с кресла в своей библиотеке или оторвался от важных магических расчётов. Лицо, обычно спокойное и уверенное, с оттенком высокомерия, было перекошено гримасой искреннего раздражения и гнева. Яркие, нечеловеческие глаза метали молнии, которые, казалось, могли прожечь камень. Чёрная цилиндрическая шляпа с красной атласной лентой сидела на его голове чуть набекрень, придавая ему почти комичный, если бы не его ярость, вид. Огненный плащ за его спиной, обычно ровно горящий ровным, торжественным пламенем, сейчас полыхал неровными, сердитыми всполохами, выплёскивая в вечерний воздух снопы искр. В правой руке он сжимал свою трость, "Адского Судью", и от её набалдашника, увенчанного рубином, сыпались настоящие снопы искр, выжигая мелкие дырочки на гравии дорожки. Он подошёл к воротам, даже не взглянув на тех, кто за ними стоял — видимо, его ослепляла ярость на того, кто посмел потревожить его в такой ответственный час. Он упёрся взглядом в бронзовую пластину, которую только что нажали, и заговорил, ещё не поднимая глаз, голосом, звенящим от едва сдерживаемого бешенства: —Какого черта так рано?! –его голос эхом заметался между каменных столбов. —Они должны быть здесь не раньше чем через восемь часов! Восемь, чёрт возьми! У меня ещё сотня нерешённых вопросов! А вы уже ломитесь, как тараны! Мы даже ещё не го... Он поднял глаза. И его речь оборвалась на полуслове, словно кто-то невидимый перерезал струну, натянутую до предела. Фауст замер, превратившись в статую. Его гневное, высокомерное лицо преобразилось за одно мгновение. Брови, только что сведённые к переносице, взлетели вверх, достигнув линии волос. Глаза, и без того яркие, расширились до невозможности, став похожими на два огромных, светящихся изумруда, в которых отражались пять измученных, но таких родных фигур. Рот приоткрылся, но из него не вылетело ни звука. Пламя на его плаще на миг погасло совсем, словно он забыл дышать, а потом вспыхнуло с новой, яркой силой, уже не от гнева, а от чистого, всепоглощающего потрясения. Он смотрел на них. На Люциана, усталого, помятого, с тенью вины в глазах, но стоящего прямо, как скала, о которую разбиваются волны. На Крейтона, с его отсутствующим взглядом, застывшей скорбью на лице и рукой, всё ещё лежащей на револьвере. На Грейсона, безликую, опасную тень, чьи глаза горели адским огнём из-под красной маски. На Акона, воина, с трудом стоящего на ногах, но не сломленного, опирающегося на дуб. На Августа, мастера, чья механическая рука безжизненно повисла, а в глазах застыла боль. Он видел их изорванную, окровавленную одежду, их синяки, ссадины, ту печать смертельной усталости и пережитого ужаса, которая лежала на каждом из них, как клеймо. —Братья... –голос Фауста дрогнул, сорвался, став тихим, почти благоговейным шёпотом, в котором смешались изумление, неверие и пробуждающаяся, горячая, всепоглощающая радость. —Неужели... это вы? Вы... все? Люциан ничего не ответил. Он только медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. И на его обветренных, потрескавшихся губах появилась тень улыбки. Не насмешливой, не гордой. Тёплой, усталой, до боли искренней улыбки человека, который наконец-то, после долгой и кровавой разлуки, увидел родное лицо. Фауст замер на секунду, впитывая это. А потом он сорвался с места. Его рука метнулась куда-то вбок, к потайному рычагу, скрытому в складках каменной кладки, и тяжёлые, кованые створки ворот, вздрогнув всем своим многотонным телом, начали медленно, с благородным, протяжным скрежетом, открываться внутрь. Не успели они разойтись и на ширину плеч, как Фауст, забыв всякое достоинство, проскользнул в образовавшуюся щель и бросился к ним. Он обнял Люциана первым. Крепко, по-мужски, с силой, от которой у обычного человека хрустнули бы рёбра, хлопнув его по спине своей холёной, но неожиданно сильной рукой, в которой чувствовалась скрытая, магическая сила. От него пахло дорогим одеколоном, старыми книгами, ладаном и тем неуловимым ароматом озона, который всегда сопровождает сильную магию. Люциан, на мгновение замерев от неожиданности, ответил на объятие, сжав Фауста в своих руках, и на миг позволил себе забыть о Грегоре, об Андреасе, о висящем над ними всеми роке. —Живые... –бормотал Фауст, отпуская Люциана и переходя к Августу. —Все живые... После стольких лет... –он бережно, стараясь не задеть повреждённую механическую руку, обнял оружейника. Август лишь коротко, сдержанно кивнул, но в его глазах, обычно сухих и расчётливых, мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое. Потом подошёл черёд Акона. Фауст, будучи намного ниже его ростом, всё равно порывисто обнял могучего воина, уткнувшись лицом ему в грудь и похлопав по предплечью. Акон осторожно, будто боясь раздавить хрупкого мага, положил свою огромную ладонь ему на плечо. Грейсону достался лишь короткий, но искренний кивок и осторожное пожатие плеча, Несущий смерть не был любителем телесных контактов, но в его глазах, на миг, мелькнуло что-то похожее на признательность. И, наконец, Крейтон. Фауст обнял и его, слегка озадаченный его каменным лицом и пустым, отсутствующим взглядом, но списав это на общую усталость. Когда первая, самая бурная волна эмоций схлынула, Фауст отстранился и, нахмурившись, оглядел их. Теперь, вблизи, в свете факелов, он мог рассмотреть все ужасающие детали. Разорванная, прожжённая одежда, запёкшаяся кровь на лицах и руках, неестественная бледность, мелкая дрожь в руках, которую они не могли сдержать. Он видел не просто усталых путников, а людей, прошедших через горнило жесточайшей битвы, через самую смерть. —А где же остальные? –спросил он, и в его голосе послышалась неподдельная тревога. —Лион? Вейн? Вран? И... вы же нашли Геральта? Люциан глубоко вздохнул. Этот вопрос был неизбежен. —Лион с Вейном поправляются после тяжёлых ранений, –ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних эмоций. —Они остановились в доме у одной женщины... её зовут Лорна. Она демоница, но она с нами. Лион её брат. Они оба едва выжили. Лион после дуэли с одной из приспешниц Грегора, Вейн... –Люциан запнулся, подбирая слова, которые могли бы описать масштаб катастрофы. —Вейн потерял всё. Свою цитадель, свой народ, свою столицу. Он чудом спасся. Лорна тоже восстанавливается после той же дуэли. А Вран сейчас приглядывает за ними всеми. Он использует свои шаманские методы, чтобы поставить их на ноги как можно быстрее. Фауст открыл рот, чтобы переспросить, задать десяток уточняющих вопросов, но Люциан, заметив это, мягко, но настойчиво остановил его движением руки. —Времени нет, Фауст. Ты говорил про каких-то гостей. Про то, что мы пришли слишком рано. Что происходит? Объясни. Фауст на мгновение замер, его брови снова сошлись на переносице, но потом он тряхнул головой, отбрасывая вопросы. Деловая хватка мага, привыкшего к многозадачности, взяла верх над личным любопытством. —Ты прав. Времени действительно нет, –он повернулся и быстрым шагом зашагал обратно ко дворцу, жестом приглашая их следовать за собой. —Идёмте. Нам нужно многое успеть, а вы, судя по всему, не в том виде, чтобы появляться перед публикой. Они пошли по хрустящему гравию, их шаги звучали глухо и устало. Август, прихрамывая, поравнялся с Фаустом и задал тот самый вопрос, который вертелся у всех на языке: —Фауст, ты сказал, что мы ещё не готовы. К чему именно? Что за спешка? Кто эти гости? Фауст бросил на него быстрый взгляд поверх плеча, продолжая идти. Его лицо, только что озарённое радостью встречи, снова приобрело сосредоточенное, немного взвинченное выражение. —Ах, да. Вы же не знаете, –он замедлил шаг, пропуская их вперёд, в распахнутые двери, в прохладный полумрак парадного холла, залитого светом тысяч свечей. —Сегодня юбилей. Ровно двадцать пять лет назад, день в день, в этот самый час, я переступил порог этого дворца не как гость, а как хозяин. Я унаследовал его и всё состояние моих покойных родителей. Все эти земли, все фамильные ценности, все магические фолианты и артефакты, что хранятся в его стенах. Мои родители... –его голос на миг дрогнул, но он быстро взял себя в руки. —Они мечтали, чтобы я стал достойным продолжателем их рода, хранителем традиций и приумножителем славы. И сегодня, в честь этой даты, здесь намечается бал. Они вошли в огромный холл. Высокие, уходящие в темноту сводчатые потолки были расписаны фресками, мраморные полы сияли чистотой, в нишах стояли изящные статуи античных героев и магов, стены были увешаны картинами в тяжёлых золочёных рамах. Везде, куда ни кинь взгляд, суетилась прислуга: мужчины в тёмно-синих ливреях с гербом Фауста поправляли тяжёлые бархатные портьеры на высоких окнах, женщины в накрахмаленных белых передниках натирали до зеркального блеска и без того сияющие канделябры и подсвечники. В воздухе пахло воском, полиролью и цветами. —В списке приглашённых ровно сто человек, –продолжил Фауст, жестом показывая им следовать за собой по широкой, устланной малиновой ковровой дорожкой лестнице на второй этаж. —Знатнейшие семьи Техаса, купцы, политики. Элита нашего общества. И теперь... –он обернулся и окинул их всех долгим, многозначительным взглядом, в котором читалась гордость. —Теперь их будет сто пять. Вы–мои самые дорогие, самые неожиданные и самые желанные гости. Они поднялись на второй этаж и прошли по длинному, бесконечному коридору, стены которого были сплошь увешаны портретами суровых мужчин в париках и надменных, красивых женщин в старинных платьях с глубокими декольте–череда предков Фауста, уходящая вглубь веков. Наконец, маг остановился перед высокой, резной дверью из тёмного, почти чёрного дерева, инкрустированной перламутром и золотом, и распахнул её, пропуская их внутрь. Это была гардеробная. Огромная комната, размерами не уступающая бальному залу какого-нибудь провинциального дворянского гнезда, была сплошь увешана рядами костюмов, сюртуков, фраков, жилетов всех мыслимых цветов и фасонов. На полках, уходящих под самый потолок, к которому вели приставные лестницы на колёсиках, стояли бесчисленные пары обуви–от лакированных туфель до высоких сапог для верховой езды. Отдельные стеллажи были отведены под шляпы: цилиндры, котелки, канотье. В центре комнаты, на небольшом возвышении, стояли манекены, облачённые в самые роскошные, расшитые золотом и серебром наряды. —Вам нужно преобразить свой образ, –просто сказал Фауст, обводя рукой это великолепие. —Выбирайте. Или позвольте выбрать мне. У нас есть время, но его не так много, как хотелось бы. Он щёлкнул пальцами, и из-за тяжёлой портьеры, словно материализовавшись из воздуха, появился пожилой, важный дворецкий с идеально гладкими седыми волосами и безупречными манерами. —Маркус, –обратился к нему Фауст. — Распорядись, чтобы грязную одежду моих гостей забрали, починили и вычистили. И проследи, чтобы им подобрали безупречные костюмы. Дворецкий молча поклонился и жестом пригласил их следовать за ним вглубь гардеробной, где уже стояли мягкие кресла и высокие трёхстворчатые зеркала. Прежде чем кто-либо успел сделать шаг, Фауст поднял руку. —И ещё один момент, братья, –его голос стал серьёзнее. —Я понимаю, что вы воины. Что ваше оружие–это продолжение вас самих. Но здесь, сегодня, будут люди, которые... не поймут. Которые испугаются. А испуганная толпа–это всегда плохо. Она может испортить весь вечер, посеять панику. Поэтому... –он сделал паузу, обводя их взглядом. —Я попрошу вас сдать своё оружие. Маркус отнесёт его в надёжное место, где оно будет в целости до окончания бала. Повисла тишина. Крейтон, который до этого момента был безучастен ко всему, вдруг резко поднял голову, и его красноватые глаза опасно блеснули. Его пальцы машинально сжали рукоять Солнца. Грейсон, стоявший в тени, едва заметно, но угрожающе шевельнул когтями, издав тихий металлический звук. Люциан почувствовал это напряжение кожей. Он понимал их. Остаться без оружия в незнакомом месте, полном чужих людей, после всего, что они пережили... это было почти физически больно. Он и сам чувствовал непривычную пустоту на том месте, где за спиной, под плащом, должна была висеть его винтовка. —Это разумно, –сказал он, первым нарушая молчание. Его голос прозвучал твёрдо, не терпя возражений. Он повернулся к остальным. —Фауст прав. Мы здесь не на войне. Мы здесь... как гости. –Он снял с плеча Алый Прицел, свою винтовку, с которой не расставался годами. Ствол её, украшенный изящным золотым узором, тускло блеснул в свете свечей. Люциан задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало, словно прощаясь, и протянул её подошедшему Маркусу. —Верный друг, –подумал он, глядя, как винтовка исчезает в руках дворецкого. —Надеюсь, это ненадолго. Увидев пример лидера, остальные нехотя, но подчинились. Август, поколебавшись, отстегнул от пояса свой Молот Правосудия, уменьшенный до размеров тяжёлого инструмента, и передал его. Грейсон, помедлив, положил свои золотые когти в протянутый слугой бархатный футляр. Акон, вздохнув, разжал кулаки, его Жгучая Хватка была частью его самого, её нельзя было сдать. Он лишь развёл руками, показывая Фаусту, что его оружие–это его тело. Фауст понимающе кивнул. Крейтон сдался последним. Он вытащил из кобуры Солнце и Тень, свои парные револьверы, и, бросив на них прощальный взгляд, полный горечи, вложил их в руки Маркуса. —Береги их, парень, –прохрипел он, впервые за долгое время подавая голос. —Если хоть одна царапина появится... Маркус, невозмутимый, как скала, лишь слегка склонил голову и бесшумно удалился, унося оружие. Оставшись одни, они приступили к переодеванию. С помощью ловких рук Фауста и двух расторопных слуг, которых тот призвал на помощь, грязные, окровавленные лохмотья были бережно сняты и брошены в специальную корзину. И вот, спустя около десяти минут, перед высокими, в полный рост, зеркалами в тяжёлых позолоченных рамах предстали пятеро мужчин в безупречных чёрных костюмах. На каждом был идеально сидящий по фигуре чёрный фрак или пиджак, ослепительно белая, накрахмаленная до хруста рубашка с жёстким воротничком, чёрный шёлковый галстук или бабочка, завязанная аккуратным, безупречным узлом, чёрные брюки с идеально отутюженными стрелками и чёрные туфли из лакированной кожи, блестевшие как зеркало. Контраст с тем, кем они были всего полчаса назад, был разительным, почти невероятным. Из измотанных, окровавленных, пропитанных пороховой гарью воинов они превратились в элегантных, опасных аристократов, сошедших со страниц готического романа. Лица их, правда, всё ещё хранили нестираемые следы недавней битвы, свежие синяки, глубокие ссадины, нездоровая бледность и та глубокая, вселенская усталость в глазах, но это лишь добавляло их облику мрачного, притягательного, почти демонического шарма. Первым тишину нарушил Акон. Он стоял перед огромным, в полстены, зеркалом, хмуро разглядывая своё отражение. Могучие плечи, привыкшие к свободе движений и лёгкой, не стесняющей одежде, казались скованными, зажатыми в тиски плотной тканью фрака. Он повёл бёдрами, пытаясь устроиться поудобнее, покрутился, и на его лице появилась гримаса крайнего, почти комического дискомфорта. —Этот костюм мне сильно жмёт в одном месте, –прогудел он, ничуть не смущаясь, и указал рукой на область между ног, глядя на остальных с таким неподдельным страдальческим выражением, будто его только что предали собственные штаны. Крейтон, стоявший рядом и мрачно разглядывавший свою холёную физиономию в зеркале, впервые за всё утро издал какой-то звук, отдалённо похожий на смешок. Он был коротким, хриплым, больше похожим на кашель, но это был звук. Остальные тоже не сдержали улыбок, даже Грейсон, чьё лицо было скрыто шарфом, кажется, хмыкнул, и его глаза под красной тканью на миг потеплели. Люциан же, облачённый в безупречный фрак, чувствовал себя неуютно по другой причине. Он повертел головой, сначала в одну сторону, потом в другую, потом ещё раз, и нахмурился, ощущая непривычную лёгкость на макушке. —Где моя шляпа? –спросил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, почти детская тревога. Фауст, который как раз поправлял свой собственный ослепительно-белый галстук перед соседним зеркалом, обернулся. Он указал куда-то в дальний угол гардеробной, на специальную, обитую бархатом вешалку, где одиноко висела чёрная ковбойская шляпа Люциана с золотыми патронами по ободку. Рядом с идеальными цилиндрами, элегантными котелками и модными канотье она смотрелась чужеродно, как дикий мустанг среди породистых скакунов на королевской конюшне. —Я повесил её вон туда, –сказал Фауст, слегка поморщившись. —Она немного порвана, помята и, прости меня, в пятнах, которые, боюсь, уже не отстирать. Я думал, ты захочешь выбрать что-то более подходящее к случаю. У меня есть отличные цилиндры из бобрового фетра, один даже с серебряной монограммой... —Мне плевать, –перебил его Люциан резче, чем, наверное, следовало. Он уже широким шагом направлялся в угол, и через секунду его пальцы сомкнулись на знакомой, вытертой до блеска, пропахшей порохом и потом тулье. Он снял шляпу с вешалки, бережно, почти с нежностью, провёл ладонью по её помятым полям, смахивая несуществующую пыль, и решительно водрузил на голову. Опустил низко на лоб, как привык делать всегда. И всё. Сразу. Он снова стал собой. В этом чёрном, безупречном фраке, с идеально повязанным галстуком, с этой помятой, пятнистой, видавшей виды шляпой на голове он выглядел не нелепо и не чужеродно. Он выглядел... правильно. Завершённо. Как воин, который даже на балу, среди всей этой мишуры и фальши, остаётся воином. И в его глазах, и в том, как расправились его плечи, чувствовалась та уверенность, которой ему так не хватало без этого простого, старого головного убора. —Я в ней уверенней себя чувствую, –коротко пояснил он, встретив недоумённый взгляд Фауста. Маг лишь покачал головой, но спорить не стал. В конце концов, это был Люциан. Его причуды, его привычки стоило уважать, если не понимать. —Хорошо, –Фауст хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Звук получился звонким, как выстрел. —Время не ждёт. До прибытия гостей осталось около семи часов. Нам нужно подготовить дворец к юбилею и балу. И у меня есть для каждого из вас особая роль. Он подошёл к невысокому, изящному столику красного дерева, на котором лежал разложенный подробный план дворца и прилегающей территории. Быстро пробежав по нему пальцем с идеально подстриженным ногтем, он начал раздавать указания тоном полководца, планирующего битву: —Акон, –маг поднял глаза на могучего воина. —Ты будешь встречать гостей у ворот. Твоя стать, твоё внушительное присутствие произведёт нужное впечатление. Ты должен быть приветлив, но сдержан, величественен, но не надменен. Будешь указывать путь, помогать дамам выйти из карет, следить, чтобы кучера не устраивали давку. Справишься? Акон, всё ещё немного скованный тесным костюмом, кивнул. Встречать гостей было не самым почётным занятием для воина и вождя, но он понимал важность момента. —Август, –Фауст повернулся к оружейнику. —Твоя задача обслуживать гостей в главном зале. Следить за напитками, за тем, чтобы у всех были полные бокалы, чтобы официанты не путались под ногами, чтобы никто ни в чём не нуждался. Твои безупречные манеры, твоя выправка, твоё умение держать себя в любом обществе... ты сможешь создать нужную, непринуждённую атмосферу. Август кивнул, его механическая рука, скрытая теперь под длинным рукавом фрака, тихо зажужжала, когда он попробовал сжать и разжать её, проверяя, не подведёт ли в самый ответственный момент. Фауст, заметив это, нахмурился, но промолчал. —Крейтон, –голос Фауста стал чуть тише, доверительнее. Охотник на демонов, который всё это время стоял, уставившись в одну точку на стене, вздрогнул и перевёл на мага свои красноватые, воспалённые, полные невысказанной боли глаза. —Ты пойдёшь на кухню. Будешь следить за приготовлением блюд. Это, возможно, самая ответственная задача из всех. Повара у меня лучшие в Техасе, но они могут расслабиться, зная, что хозяин не смотрит. Твой взгляд... –Фауст слегка улыбнулся, пытаясь хоть как-то расшевелить его. —Твой взгляд заставит их выложиться на все сто. Пробуй каждое блюдо перед тем, как его понесут в зал. Чтобы всё было идеально. Безупречно. Крейтон молча кивнул. Кухня. Это было далеко от поля боя, далеко от запаха крови и смерти, но, возможно, именно там, в этом царстве пара, жара и неустанной суеты, он сможет хоть ненадолго заглушить ту разрывающую боль, что разъедала его изнутри. Работа. Простая, физическая работа. —Грейсон, –Фауст посмотрел когда-то закутанную в алый шарф фигуру. —Ты поможешь моей прислуге с окончательной обстановкой во дворце. Нужно расставить дополнительные стулья в малых гостиных, проверить освещение во всех коридорах, убедиться, что везде горят свечи и факелы, что нигде нет сквозняков. Ты быстр и бесшумен. Твоя помощь будет просто неоценима. Грейсон чуть склонил голову в знак согласия. Его золотые когти, лишённые теперь хозяина, тихо звякнули в футляре, унесённом Маркусом, но он лишь кивнул, принимая задачу. —И наконец, Люциан, –Фауст подошёл к лидеру банды и доверительно положил руку ему на плечо. —Самая важная задача для тебя. Ты будешь следить за балом. За всем, что происходит в главном зале. Это сердце сегодняшнего вечера. Ты увидишь всё: кто входит, кто выходит, кто с кем говорит, кто пьёт слишком много, кто ведёт себя подозрительно, кто строит козни. Ты–мои глаза и уши. И, если что-то пойдёт не так... –он многозначительно замолчал, и в его глазах мелькнула тень тревоги. Люциан кивнул. Он понимал. Он будет не просто гостем, он будет стражем, невидимым защитником этого праздника. И это было ему привычно и понятно. —Тогда за дело, –Фауст хлопнул в ладоши ещё раз, подбадривая их. —У нас есть время. Не подведите меня. Они разошлись по своим позициям, словно отряд, получивший боевое задание. Дворец Фауста, ещё час назад дремавший в предвечерней тишине, теперь гудел, как растревоженный улей. Слуги сновали по коридорам с охапками свежих цветов, ящиками шампанского и свёртками скатертей. Из бального зала доносился ритмичный стук молотков, там заканчивали устанавливать помост для оркестра и проверяли прочность многоярусных люстр. Всё крутилось, вертелось, спешило, и в этом водовороте пятеро мужчин в чёрных костюмах были словно гранитные утёсы, вокруг которых бурлила, но не могла их сдвинуть, людская река. Время тянулось медленно, как патока. Люциан уже битый час стоял, прислонившись плечом к холодной мраморной колонне в главном зале, и безучастно наблюдал за тем, как слуги в последний раз поправляют скатерти, как официанты разносят подносы с закусками, как гости прибывают и прибывают, наполняя зал гулом голосов, звоном бокалов и запахами дорогих духов. —Красиво, –подумал он, скользя взглядом по хрустальным люстрам, отражавшим свет тысяч свечей. —Фауст всегда умел создать зрелище. Жаль только, что всё это может рухнуть в любую минуту. Он уже собирался сменить позицию, чтобы лучше видеть входную дверь, как вдруг почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Он обернулся и увидел их всех четверых: Акон, Август, Грейсон и Крейтон стояли перед ним, отделившись от толпы гостей и бесшумно подобравшись к его уединённому посту. Их лица, несмотря на безупречные костюмы и свежие рубашки, были серьёзны до мрачности. Даже Крейтон, чья душа сейчас была где-то далеко, на дне обрыва, смотрел на Люциана с непривычной для себя требовательностью. Август, как самый прямолинейный, заговорил первым. Он подошёл ближе всех, понизив голос до шёпота, чтобы их не услышали случайные гости: —Люциан, мы должны поговорить. Сейчас. Люциан перевёл взгляд с одного на другого. В их глазах читался один и тот же вопрос, и он уже знал, какой. —Я слушаю, –ответил он так же тихо. —Почему ты не сказал ему? –в лоб спросил Август, и в его голосе, несмотря на шёпот, послышались металлические нотки. —Фаусту. О Грегоре. О том, что эта древняя тварь пробудилась и уничтожила Цитадель Вейна. О том, что мы идём по её следу и что она может появиться здесь в любую минуту. Ты молчал всё это время. Почему? Акон, стоявший чуть поодаль, скрестил могучие руки на груди и глухо добавил: —Воин не должен скрывать правду от того, с кем собирается сражаться плечом к плечу. Это бесчестно. Фауст имеет право знать, какая опасность нависла над его домом. Грейсон, чьё лицо было скрыто алым шарфом, лишь коротко, но выразительно сверкнул глазами из-под маски. Его золотые когти, лишённые теперь хозяина, нервно дёрнулись в карманах фрака, куда он их спрятал. Он не сказал ни слова, но его молчание было красноречивее любых упрёков. Крейтон, который до этого момента стоял, уставившись в пол, вдруг поднял голову. Его красноватые глаза, воспалённые от недосыпа и горя, встретились с глазами Люциана. —Андреас погиб, чтобы мы могли жить, –тихо, но отчётливо произнёс он. Голос его дрожал, но в нём чувствовалась сталь. — Чтобы мы могли добраться сюда. Чтобы предупредить Фауста. Если мы сейчас промолчим, если с ним что-то случится... –он не договорил, сжав кулаки так, что перчатки жалобно скрипнули. —Тогда его смерть будет на твоей совести, Люциан. Эти слова упали в тишину, как тяжёлые камни в глубокий колодец. Люциан молчал. Он смотрел на своих товарищей, на этих израненных, измотанных, но несломленных людей, и чувствовал, как под их взглядами его собственная уверенность даёт трещину. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Что он мог им сказать? Что испугался испортить Фаусту праздник? Что пожалел мага, который так искренне обрадовался их приходу? Что сам, как последний трус, отложил неизбежное на потом? Он молчал. Секунды тянулись невыносимо долго. Август ждал, нахмурив брови. Акон смотрел с немым укором. Грейсон не отводил горящего взгляда. Крейтон, задавший самый страшный вопрос, просто стоял и смотрел, и в его глазах плескалась такая боль, что у Люциана защемило сердце. Наконец, Люциан глубоко вздохнул и опустил глаза. Он признавал их правоту. И он признавал свою слабость. —Я... –начал он и снова замолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял голову и посмотрел на них с той твёрдостью, которую они так хорошо знали по старым временам, но в которой сейчас читалась и усталость, и вина. —Я не знаю, что вам ответить. Потому что вы правы. Все вы. Я должен был сказать ему сразу. Должен был предупредить, как только увидел. Он перевёл взгляд на залитый огнями зал, на смеющихся гостей, на суетящихся официантов, на портрет родителей Фауста, висевший над лестницей. —Но посмотрите на него, –тихо сказал Люциан. —Посмотрите на этот зал. Фауст ждал этого вечера двадцать пять лет. Двадцать пять лет, братья. Он считает нас не просто союзниками, он считает нас своей семьёй, тем подарком судьбы, который сделал этот день ещё более особенным. Как я мог в первый же час, в первую же минуту после нашей встречи обрушить на него эту правду? Как я мог сказать: Радуйся, брат, а теперь слушай: мир рушится, древнее зло идёт по наши души, и твой праздник может стать последним в твоей жизни ? Он снова посмотрел на них. В его глазах, и в холодно-голубом, и в горящем адским пламенем, плескалась мука. —Я не хотел отнимать у него этот вечер. Не хотел, чтобы его последним воспоминанием о нас, если завтра мы все погибнем, был наш мрачный рассказ о конце света. Август хотел что-то возразить, но Люциан жестом остановил его. —Я знаю, что рискую. Знаю, что Грегор может появиться здесь в любую минуту. Но послушайте меня, –он обвёл их всех взглядом. —Давайте проведём этот вечер так, как он того заслуживает. Дадим Фаусту его праздник. Его последний, быть может, счастливый вечер. А завтра... –его голос окреп, стал твёрже. —Завтра, на рассвете, когда гости разъедутся и дворец опустеет, я сам, лично, расскажу ему всё. О Грегоре, о Вейне, о гибели Андреаса, об угрозе, которая нависла над всеми нами. Я не скрою от него больше ни слова. Клянусь вам. Повисла долгая, напряжённая пауза. Акон первым нарушил молчание. Он медленно кивнул, и в его древних, мудрых глазах мелькнуло понимание. —Духи предков учат нас, что иногда правда может подождать до рассвета, если ночь обещает быть последней мирной ночью, –тихо произнёс он. —Я понимаю тебя, Люциан. Август вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая усталость, и нехотя кивнул. —Ладно. Будь по-твоему. Но если эта тварь явится сегодня, я скажу тебе: Я же предупреждал. И это буду не моя, а твоя совесть. Грейсон, не проронив ни слова, коротко кивнул и, развернувшись, бесшумно растворился в толпе гостей, возвращаясь к своим делам. Крейтон задержался на мгновение дольше остальных. Он посмотрел на Люциана долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались горечь, невысказанный упрёк и, кажется, капля понимания. —Андреас не зря погиб, Люциан, –тихо сказал он. —Не дай его смерти стать напрасной. Он тоже ушёл, оставив Люциана одного у колонны. Отвернувшись к стене, Люциан закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному мрамору. Где-то в глубине души противный, въедливый голос нашёптывал ему, что Август прав, что Грегор не будет ждать до завтра, что этот праздник может обернуться кровавой баней. —Я знаю, –мысленно ответил он этому голосу. —Но если мы все погибнем сегодня, пусть Фауст умрёт счастливым. Это единственное, что я могу сейчас для него сделать. Он отлепился от колонны, поправил шляпу, надвинув её пониже на лоб, и снова занял свой пост, готовый следить за балом и ждать. Ждать рассвета. Ждать неизбежного разговора. Ждать Грегора. Первые два часа пролетели незаметно, словно одно мгновение. Солнце окончательно село, и на землю опустилась густая, тёплая южная ночь, усыпанная крупными, яркими звёздами. Акон занял пост у ворот. Он стоял, прислонившись спиной к нагретому за день каменному столбу, и наблюдал за дорогой, уходящей в темноту, где изредка мелькали огоньки приближающихся экипажей. Его поза была нарочито расслабленной, но в каждом движении, в каждом ленивом повороте головы чувствовалась скрытая, готовая в любой момент проснуться, нечеловеческая сила. Когда первые кареты, запряжённые четвёрками холёных лошадей, цокот копыт которых гулко разносился в ночной тишине, показались на горизонте, он выпрямился, расправил могучие плечи и, когда экипаж поравнялся с воротами, шагнул вперёд, собственноручно открывая тяжёлую, скрипучую створку. Из кареты выглянул важный, грузный господин в цилиндре, окинул Акона быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на его боевой раскраске, и удовлетворённо хмыкнул, заметив его стать и внушительность. Акон вежливо, но без тени подобострастия, поклонился и указал рукой направление к главному входу, освещённому теперь сотнями факелов. За первой каретой последовала вторая, третья, четвёртая... И с каждым новым экипажем Акон всё больше входил в роль. Он помог выйти грузной, но величественной пожилой даме, которая, опираясь на его могучую, как древесный ствол, руку, почувствовала себя удивительно уверенно и защищённо. Молодой, кокетливой девушке, засмотревшейся на его экзотическую внешность и боевую раскраску, которую не мог скрыть никакой самый дорогой костюм, он подарил короткую, но ослепительную, белоснежную улыбку, отчего та смутилась, покраснела и тут же принялась строить ему глазки. Август обосновался в главном зале. Взяв поднос с хрустальными бокалами, до краёв наполненными искристым шампанским, у проходящего мимо официанта, он ловко, будто всю жизнь только этим и занимался, скользил между шумными, нарядными гостями, незаметно подливая вино, меняя полные пепельницы, поправляя съехавшие салфетки на столах. Его механическая рука, тщательно скрытая под длинным рукавом фрака, не привлекала ничьего внимания, а сам он, с его истинно аристократической внешностью и безупречными, отточенными манерами, органично, как рыба в воде, вписался в это изысканное общество. Он слушал обрывки разговоров–о политике и ценах на хлопок, о последних театральных премьерах и скандальных похождениях губернатора, и его губы кривились в едва заметной, горькой усмешке. —Как же мелки, как ничтожны их проблемы, –думал он, —по сравнению с тем, что надвигается на всех нас. Крейтон на кухне был подобен мрачному божеству, сошедшему в ад. Здесь, внизу, в этом царстве пара, чада и неустанного труда, царил настоящий, организованный хаос: оглушительный грохот десятков кастрюль и сковород, шипение масла на раскалённых плитах, отрывистые, резкие крики поваров, невероятная смесь запахов–жареного мяса, пряных специй, свежей выпечки и человеческого пота. Крейтон стоял в самом углу, прислонившись плечом к стене, и молча наблюдал. Его красноватые глаза, в которых застыла вечная скорбь, неотрывно следили за каждым движением поваров, за каждым ингредиентом, попадающим в блюдо. Время от времени он бесшумно отделялся от стены, подходил к плите, брал длинную деревянную ложку, пробовал соус или бульон, и, если его лицо оставалось бесстрастным, повара выдыхали с огромным облегчением. Если же он чуть заметно, едва уловимо хмурился, на кухне мгновенно воцарялась гробовая, звенящая тишина, и главный шеф-повар, трясясь от страха, начинал переделывать блюдо заново. Крейтон не сказал за всё это время ни единого слова, но его молчаливое, давящее присутствие было красноречивее любых криков и ругательств. Грейсон, бесшумный, как сама смерть, помогал прислуге. Он переносил тяжеленные, многоярусные канделябры, которые двум дюжим лакеям было не поднять, одной рукой, забирался под самый потолок, цепляясь когтями за каменные выступы, чтобы поправить съехавший старинный гобелен, и его внезапное появление всегда было неожиданным и пугающим для непривычных, суеверных слуг. Но он работал быстро, чётко и абсолютно молча, и к тому времени, когда обстановка в главном зале была полностью закончена, он почувствовал такую всепоглощающую усталость, какой не испытывал даже после многочасовых, изматывающих боёв. Ему мучительно захотелось найти где-нибудь тёмный, укромный угол, свернуться там калачиком и провалиться в спасительное забытьё хотя бы на час. Но он знал, что не может себе этого позволить. А Люциан... Люциан стоял в тени одной из массивных мраморных колонн в главном зале и неотрывно наблюдал. Он видел, как Акон, закончив с каретами, впускает последних опоздавших гостей, как Август ловко и незаметно маневрирует с подносом среди пёстрой толпы, как слуги разносят на огромных серебряных блюдах изысканные закуски. Гости, все эти разодетые в пух и прах аристократы в сверкающих драгоценностях, были оживлены, веселы, они громко переговаривались, заразительно смеялись, с неподдельным интересом разглядывали роскошное убранство дворца. Они и представить себе не могли, что те, кто их обслуживает, кто открывает перед ними двери, кто следит за тем, чтобы их бокалы были полны, это легендарная, наводящая ужас на весь Техас Пламя Пустоши. Это тайное знание грело Люциана где-то глубоко внутри, придавая этой вынужденной маскарадной игре особый, горьковато-сладкий привкус. До бала оставалось полтора часа, когда в зале, наконец, воцарилась та особенная, напряжённая атмосфера предвкушения, которая бывает перед самым главным действием. Все приглашённые, все сто человек, были уже в сборе. Они разбились на небольшие, шумные группы, обсуждая последние новости, обмениваясь сплетнями и с нетерпением ожидая появления хозяина. Акон, убедившись, что больше ни одна карета не появится на пустынной дороге, покинул свой пост у ворот и тихо, незаметно вошёл в зал. Он сразу нашёл глазами Августа, который всё ещё сжимал в руке список гостей, любезно предоставленный Фаустом. Все имена в длинном списке были помечены аккуратными, уверенными галочками. —Все здесь, –тихо, одними губами, сказал Август, когда Акон приблизился. —Можем заходить и мы. Они обменялись короткими, понимающими кивками и направились вглубь зала, ловко смешавшись с пёстрой толпой гостей. Крейтон, убедившись, что на кухне всё идёт как по маслу, ненадолго покинул своё царство пара, чтобы помочь официантам разнести в зал несколько особо изысканных, фирменных блюд. Перед тем как поставить поднос на стол, он неизменно, по привычке, пробовал крошечный кусочек с края, горькая, въевшаяся в плоть и кровь привычка контролёра, оставшаяся с ним навсегда. Грейсон, закончив с обстановкой, обнаружил, что в главном зале ему больше решительно нечем заняться. Столы были расставлены идеально ровными, строгими рядами, скатерти сияли ослепительной белизной, столовое серебро и хрусталь были разложены с математической, пугающей точностью. Он окинул зал последним, внимательным, цепким взглядом и, убедившись, что всё безупречно, почувствовал, как его веки наливаются неподъёмной свинцовой тяжестью. Ему отчаянно, до ломоты в суставах, захотелось найти где-нибудь тихий, тёмный уголок, прилечь и закрыть глаза хотя бы на несколько минут. Он бесшумно отошёл в тень глубокой ниши, где стояла высоченная, в человеческий рост, напольная ваза с экзотическими цветами, и прислонился спиной к прохладной каменной стене, позволив себе на краткий миг расслабиться и прикрыть глаза. Люциан же, закончив присмотр за обстановкой бала, остался стоять на своём посту у колонны. Всё было готово. Оставалось только ждать. И тут, словно по мановению волшебной палочки, весь шум и гул голосов в зале мгновенно стих. Фауст, величественный и прекрасный, как сказочный принц, в своём безупречном чёрном костюме с алым, расшитым золотом жилетом и таким же алым, шёлковым галстуком, с неизменной, свежей красной розой в петлице, появился на вершине большой парадной лестницы. Это была широкая, мраморная лестница, которая вела на второй этаж и в самом верху эффектно раздваивалась, уходя двумя пологими рукавами налево и направо, в бесконечные, тускло освещённые коридоры дворца. Фауст стоял на площадке перед этим величественным раздвоением, и его стройная фигура, освещённая мягким светом сотен свечей в тяжёлых люстрах, казалась парящей в воздухе, почти нереальной. За его спиной, прямо напротив главного входа, висел огромный, во всю стену, парадный портрет. На нём был изображён сам Фауст, молодой, гордый, с чуть высокомерной, но привлекательной улыбкой, а рядом с ним, красивые мужчина и женщина в старинных, богатых одеждах, с такими же яркими, нечеловеческими, горящими внутренним светом глазами. Его родители. Те, кого он потерял так рано, но чью святую память чтил всю свою жизнь. Взгляд Фауста, когда он на миг обернулся на портрет, был полон такой щемящей, искренней любви и такой глубокой, незаживающей боли, что у Люциана, видевшего это, на мгновение сжалось сердце. Фауст подождал, пока все до единого взгляды обратятся к нему. В зале воцарилась абсолютная, благоговейная, почти церковная тишина. И тогда он заговорил. Его голос, мягко усиленный магией, разнёсся по всему огромному помещению, проникая в самые дальние, тёмные уголки, но звуча при этом удивительно мягко, проникновенно, без излишнего пафоса и театральности. —Дамы и господа, друзья мои, –начал он, медленно обводя взглядом сотню поднятых к нему, заворожённых лиц. —Я бесконечно рад и счастлив видеть вас всех в этих древних стенах. Сегодня для меня не просто праздник. Сегодня для меня особенный, священный день. Ровно двадцать пять лет назад, именно в этот час, я впервые переступил порог этого дворца не как наследник, надменно мечтающий о скорой власти, а как молодой человек, на плечи которого внезапно и непосильно тяжёлым, почти дробленным грузом легла вся ответственность за великое наследие моей семьи. Он сделал эффектную паузу, и в этой звенящей тишине слышно было, как едва слышно потрескивают свечи в люстрах. —Мои родители, –он чуть повернул голову в сторону портрета, и его яркие глаза блеснули в полумраке, —были для меня не просто отцом и матерью. Они были идеалом, высоким образцом, путеводной звездой, целью, к которой я стремился всю свою сознательную жизнь. Они мечтали, чтобы я стал достойным их продолжением, надёжным хранителем нашего древнего рода, его славных традиций и его великой силы. И сегодня, оглядываясь назад, на этот долгий, трудный путь, я могу с уверенностью и гордостью сказать: я сделал всё, что было в моих силах, чтобы оправдать их высокие надежды. Он снова обвёл взглядом притихший зал. —Но ни один человек, каким бы сильным и талантливым он ни был, не может построить будущее в полном одиночестве. Нам всем, абсолютно всем, нужна поддержка, нам всем нужны те, кто будет рядом, кто разделит с нами и безудержную радость, и безутешное горе. И сегодня, в этот знаменательный для меня день, сама судьба сделала мне подарок, о котором я даже не смел мечтать. Ко мне, словно из другого мира, вернулись мои братья. Он сделал шаг вперёд, к самому краю лестничной площадки, и его голос зазвучал громче, торжественнее, обретая металлические нотки: —Я хочу представить вам тех, кто разделил со мной самые трудные и самые славные мгновения моей жизни. Тех, кого я считаю своей настоящей семьёй не по крови, а по духу, по верности, по той крови, что мы вместе проливали в боях. Прошу вас, дорогие гости, поприветствуйте их! Он эффектно повернулся и посмотрел вниз, в почтительно расступившуюся толпу. —Крейтон! Демонобой! –зычно, как глашатай, выкрикнул он первое имя. Крейтон, стоявший в тени у дверей, ведущих на кухню, вздрогнул всем телом. Он совершенно не ожидал такого поворота. Медленно, словно нехотя, через силу, он вышел вперёд, на яркий свет. Чёрный, безупречный костюм сидел на нём идеально, но лицо его было по-прежнему мрачным, замкнутым, а красноватые глаза горели тусклым, внутренним, болезненным огнём. Он поднялся на несколько ступенек, неловко остановился, повернулся лицом к гостям и коротко, почти незаметно, кивнул. Гости заинтригованно зашептались, с любопытством разглядывая его, инстинктивно чувствуя исходящую от него опасную, дикую, необузданную энергию. Фауст, положив руку Крейтону на напряжённое плечо, продолжил: —Он не только бесстрашный истребитель нечисти, каких мало. Он, прежде всего, человек слова и дела, человек нерушимой чести, для которого такие понятия, как долг и верность не пустые, ничего не значащие звуки. Мы прошли с ним через такие переделки, через такие огонь и воду, что иные и за сотню жизней не увидят. Крейтон, не сказав ни единого слова, резко развернулся, спустился обратно и мгновенно затерялся в почтительно расступившейся перед ним толпе, которая расступалась перед ним, как вода перед носом стремительного корабля. —Грейсон! Несущий смерть! –снова торжественно разнёсся по залу зычный голос Фауста. Из тёмной ниши, где он только что стоял, прислонившись к стене, бесшумно, как сама смерть, отделилась высокая, закутанная в алый шарф фигура. Грейсон плавно, текучей, хищной походкой приблизился к подножию лестницы. Он не стал подниматься, лишь остановился у самой нижней ступени, вскинул голову, и его глаза, горевшие в прорезях маски адским, багровым пламенем, на миг встретились с глазами Фауста. Потом он так же безмолвно, величественно поклонился изумлённым гостям, развернулся и бесшумно исчез в толпе, которая теперь расступалась перед ним с ещё большей поспешностью и суеверным страхом. —Акон! Бегущий-за-солнцем! –провозгласил Фауст, и в его голосе послышались торжественные нотки. Могучий воин, чья широкая, мощная фигура возвышалась над пёстрой толпой, как несокрушимая скала над бурным морем, вышел вперёд. В своём тесном, сковывающем движения чёрном костюме он выглядел как дикий, благородный зверь, случайно, по воле судьбы, попавший на изысканный светский раут. Но его суровое лицо, разрисованное древними боевыми полосами, и глубокие, мудрые глаза, полные вековой печали и достоинства, не оставляли ни малейших сомнений: этот человек не тот, с кем можно шутить или позволять себе фамильярность. Он тяжело, но величественно поднялся на несколько ступенек, остановился, положил огромную, мозолистую руку на мощную грудь и отвесил гостям низкий, церемонный, полный достоинства поклон, как делали великие вожди его давно погибшего племени, приветствуя почётных союзников. Гости, заворожённые его нечеловеческой мощью и суровой, экзотической красотой, ответили жидкими, но искренними аплодисментами. Акон выпрямился, и его глубокий, грудной голос прозвучал в наступившей тишине, разносясь под сводами зала: —Я пришёл издалека. Я потерял свой народ, свою землю, своих богов. Но я нашёл новых братьев. Фауст–один из них. Я благодарен ему за кров и за честь быть здесь сегодня. Пусть духи предков хранят этот дом. Он снова коротко поклонился и, не торопясь, сошёл вниз, к Августу, который смотрел на него с одобрением. —Август! Оружейник! –голос Фауста зазвенел с новой силой. Август, всё это время скромно стоявший с подносом в руках у одного из столов, аккуратно, почти благоговейно поставил его на край и, расправив плечи, вышел в самый центр зала. Его механическая рука, которую он теперь и не думал скрывать, эффектно блеснула полированным металлом в мягком свете свечей. Он был само воплощение элегантности, сама безупречная выдержка. Он изящно, с истинно аристократическим, отточенным веками лоском поклонился гостям, и в этом безупречном поклоне чувствовалась настоящая порода, чувствовались долгие века, проведённые если не в высшем свете, то в тихой, гениальной мастерской, где ковались судьбы мира. Гости встретили его одобрительным, восхищённым гулом, этот человек, с его манерами и внешностью, явно был из их круга, свой. Август выпрямился и заговорил спокойно, уверенно, с лёгкой, едва уловимой грустью в голосе: —Я всегда верил, что настоящее оружие куётся не только из металла, но и из верности. Из памяти. Я потерял ту, ради которой жил. Но я нашёл тех, ради кого стоит продолжать жить и сражаться. Спасибо тебе, Фауст, за этот вечер. И простите меня, дамы, если моя железная рука нечаянно помнёт ваши кружева. Лёгкий, вежливый смех прокатился по залу, разряжая торжественную атмосферу. Август снова поклонился и отошёл в сторону, к Акону. И, наконец, Фауст сделал паузу, самую долгую, самую напряжённую, самую значительную. Он медленно перевёл торжественный взгляд в толпу и без труда нашёл глазами того, кого искал. —И наконец, –его голос дрогнул, наполнившись искренней, глубокой, почти сыновней теплотой. —Люциан! Отступник! Люциан, всё это время стоявший в тени массивной колонны, медленно, величественно вышел на яркий свет. Он не спешил. Его тяжёлые, уверенные шаги были размеренными, неторопливыми, каждый гулко отдавался эхом в напряжённой, звенящей тишине огромного зала. В своём безупречном, с иголочки фраке и своей старой, помятой, пятнистой, видавшей виды ковбойской шляпе, лихо надвинутой на самый лоб, он был живым, разящим наповал воплощением неразрешимого контраста, живым, молчаливым укором всей этой показной, бездушной роскоши. Он подошёл к самому подножию лестницы и остановился, спокойно глядя снизу вверх на Фауста. И тогда Фауст, не выдержав, поспешно спустился к нему на несколько ступенек, чтобы быть ближе. Люциан медленно обвёл взглядом притихших гостей. Сотня любопытных, оценивающих пар глаз смотрела на него. И он заговорил. Его голос, в отличие от звонкого, поставленного голоса Фауста, был низким, глуховатым, простуженным, но в нём чувствовалась такая невыносимая, притягательная сила, такая суровая, неприкрашенная правда, что она, как нож, проникала в самое сердце. —Я не мастер говорить красивые речи, –начал он, и его горящий левый глаз на миг полыхнул ярче, выхватив из темноты несколько испуганных лиц. —Я привык объясняться языком свинца и пороха. Мои слова–это выстрелы. Но сегодня... сегодня я попробую сказать иначе. Он медленно, с достоинством снял свою старую шляпу и прижал её к груди, к самому сердцу. Обнажившееся лицо его было изрезано глубокими морщинами усталости и пережитой боли, на скуле темнел свежий, багровый синяк, но правый, холодно-голубой глаз смотрел на людей твёрдо, открыто и удивительно честно. —Фауст только что назвал нас братьями. И это чистая правда. Мы не родня по крови, мы не росли вместе в одной колыбели. Мы–родня по тому кромешному аду, через который прошли плечом к плечу. По тем невосполнимым потерям, которые пережили вместе. По той беспросветной тьме, с которой сражались спина к спине. Он перевёл дыхание, и в зале, казалось, перестали дышать все. —Много лет назад я совершил роковую, непростительную ошибку. –его голос стал тише, но каждое слово теперь звучало отчётливо, как тяжёлый удар молота по раскалённой наковальне. —Я позволил своей дурацкой гордыне, обиде или глупости, называйте это как хотите, встать между мной и теми, кто был мне дороже всего на свете. Я потерял их. –он медленно, с болью обвёл взглядом Крейтона, Грейсона и Акона. —Я думал, что потерял их навсегда. И это была самая страшная, самая мучительная потеря в моей долгой жизни. Хуже любой раны, хуже любого, самого подлого предательства. Он снова замолчал, и в гробовой тишине зала кто-то из дам не сдержался и всхлипнул. —Но судьба, или Бог, или сам дьявол, мне, если честно, уже всё равно, кто именно, дали мне второй, невероятный шанс. –его голос неожиданно набрал силу, зазвучал твёрже. —Сегодня, в этом прекрасном зале, я снова стою среди своих братьев. Не всех, –его взгляд на миг предательски потускнел, вспомнив о Лионе, Вейне, Вране и, главное, о том, кто ценой своей жизни остался на дне проклятого каньона, —но тех, кто здесь, со мной, в эту минуту. И я, знаете, счастлив. Честное слово, счастлив, как не был счастлив уже много-много лет. Потому что я наконец-то понял одну простую, как выстрел, вещь: нет в этом мире ничего важнее тех, кто готов прикрыть твою спину, не задумываясь. Нет ничего ценнее семьи, которую ты выбираешь себе сам, по велению сердца, а не по крови. Спасибо вам, братья мои, за то, что вы просто есть. И огромное спасибо тебе, Фауст, за то, что собрал нас всех здесь, под этой крышей. Он замолчал, всё ещё прижимая шляпу к груди. И на одну бесконечную секунду в зале повисла абсолютная, звенящая тишина. А потом она взорвалась оглушительной, несмолкаемой овацией. Гости аплодировали стоя, и в глазах многих из этих избалованных, пресыщенных жизнью людей блестели самые настоящие, неподдельные слёзы. Простые, искренние, идущие от самого сердца слова этого сурового, обожжённого войной, уставшего человека задели в их очерствевших душах что-то такое глубокое, давно забытое и настоящее, о чём они сами давно забыли в своей бесконечной, пустой суете интриг, сплетен и поисков удовольствий. Фауст, растроганный до глубины души, до комка в горле, шагнул к Люциану и крепко, по-настоящему братски, обнял его, с силой прижав к себе. Одной рукой он всё ещё обнимал Люциана за плечи, а в другой, словно по волшебству, уже оказался высокий, изящный бокал с искрящимся золотистым вином, который ему незаметно подал подоспевший расторопный официант. —За мою семью! –провозгласил Фауст зычно, и его голос, полный счастливых слёз и безграничной радости, разнёсся под высокими сводами зала. —За мой древний род! —За семью! –сотня глоток радостно подхватила тост, и сотня бокалов из тончайшего хрусталя взметнулась вверх, весело сверкая и переливаясь в мягком свете тысяч свечей. Фауст, сделав большой, жадный глоток, снова заговорил, широко и счастливо улыбаясь: —А теперь, дорогие мои гости, позвольте представить вам небольшой, но, надеюсь, приятный сюрприз. До начала бала, до той минуты, когда часы пробьют полночь, остался ещё ровно час. И чтобы вы не скучали и скоротали это время с удовольствием, мой личный, придворный оркестр исполнит для вас несколько лёгких, приятных мелодий. Прошу любить и жаловать! Он эффектно взмахнул рукой, и в глубине зала, на специально возведённом помосте, грянула музыка. Полились лёгкие, изящные, воздушные звуки вальса. И в тот же самый миг произошло нечто необычное, почти волшебное. Тёплый, уютный, оранжевый свет сотен свечей и десятков магических огней, мягко освещавших зал, внезапно, без всякого предупреждения, погас. На одно бесконечное мгновение воцарилась полная, абсолютная темнота, и гости испуганно, дружно ахнули. Но ровно через секунду свет вспыхнул снова, с прежней силой. Только теперь он был не привычно-оранжевым, а сказочным, призрачно-голубым, таинственно-лиловым, весело-зелёным, нежно-розовым. Он лился отовсюду: с огромных хрустальных люстр, с настенных канделябров, даже от массивных факелов, которые теперь горели ровным, холодным, разноцветным пламенем. Создавалось полное, ни с чем не сравнимое ощущение, что в самом центре огромного зала вращается гигантский, невидимый, сверкающий всеми цветами радуги диско-шар, рассыпающий во все стороны мириады ослепительных, цветных бликов. Гости, быстро оправившись от краткого испуга, восхищённо, радостно загудели. Это было настоящее волшебство. Это было именно то, чего все они втайне ждали от великого, могущественного мага Фауста. И разогрев перед балом начался. Гости, забыв о чопорности и этикете, закружились в лёгком танце под живую, зажигательную музыку оркестра, и разноцветные, сказочные огни делали их наряды и лица совершенно нереальными, фантастическими. Акон, не в силах устоять перед магией ритма, вышел в самый центр зала. Он закрыл глаза, и его сильное, гибкое тело, на миг забыв о тесном, ненавистном костюме, само, инстинктивно, вспомнило древние, как мир, ритмы. Он начал танцевать. Это был не чопорный вальс и не весёлая полька. Это был древний, священный танец его давно погибшего племени, мощный, ритмичный, завораживающий, полный скрытой, дикой силы и первобытной грации дикого, благородного зверя. Он двигался, тяжело притоптывая, широко взмахивая руками, и в каждом его пластичном движении читалась многовековая, полная трагедий история целого народа, который уже давно истреблён, но чья бессмертная душа продолжала жить лишь в нём одном. Гости замерли, заворожённые этим завораживающим, ни на что не похожим зрелищем. Август, галантно оставив свой надоевший поднос, с изящным поклоном взял за руку одну из пожилых, но всё ещё элегантных дам, которая уже давно смотрела на него с нескрываемым, живым интересом, и закружил её в стремительном вальсе. Он танцевал легко, изящно, профессионально, и на его суровом, уставшем лице, впервые за долгое, долгое время, появилось подобие настоящей, тёплой улыбки. Он вдруг вспомнил, как когда-то давным-давно, в другой, потерянной жизни, точно так же, невесомо и счастливо, кружил в танце свою ненаглядную, покойную жену. Острая, как нож, боль от этого светлого воспоминания была почти невыносимой, но к ней неожиданно примешивалась и светлая, сладкая горечь, благодарная память о минувшем, безвозвратном счастье. Крейтон и Грейсон, которые оба, как внезапно выяснилось, совершенно, категорически не умели танцевать, поначалу стояли понуро в стороне, мрачно, исподлобья наблюдая за всеобщим бурным весельем. Но потом, неожиданно переглянувшись, они, словно безмолвно сговорившись, решительно вышли на свободное пространство и устроили свой собственный, ни на что в мире не похожий, бешеный дуэт. Это был, конечно, не танец в привычном понимании, а какая-то дикая, необузданная, импровизированная пляска, полная резких, ломаных движений, нелепых подскоков, энергичных взмахов рук. Они оба выглядели со стороны абсолютно нелепо, по-дурацки, но делали это с таким неподдельным, заразительным весельем, с такой мальчишеской, отчаянной удалью, что вскоре вокруг них собралась плотная толпа хохочущих, хлопающих в такт их безумным, хаотичным телодвижениям гостей. Крейтон, на краткий, спасительный миг напрочь забыв о своей гнетущей, разрывающей сердце скорби, даже рассмеялся, впервые, кажется, за всю свою взрослую жизнь, а уж после гибели Андреаса, тем более. И только один Люциан не танцевал, не веселился, не участвовал в этом всеобщем, шумном празднике жизни. Он сидел в самом дальнем, тёмном углу огромного зала, за небольшим, изящным барным стойкой красного дерева, который был специально установлен здесь для удобства гостей. Перед ним на полированной стойке стоял тяжёлый хрустальный бокал, до половины наполненный густым, тёмно-рубиновым, почти чёрным красным вином. Он никогда раньше не пробовал этого напитка, предпочитая в своей суровой жизни виски, или простую, чистую воду, или, на крайний случай, тёмное пиво в придорожных тавернах. Сейчас он сделал осторожный, пробный глоток. Вино оказалось неожиданно терпким, чуть сладковатым, с приятной, лёгкой кислинкой, которая приятно освежала пересохшее горло. Оно мягко обожгло горло и разлилось внутри успокаивающим, приятным теплом. Но это обманчивое тепло никак не могло растопить тот въевшийся, могильный холод, что уже давно поселился у него в груди, въелся в самые кости. Он сидел, тяжело облокотившись на стойку, и безучастно смотрел на веселящихся, беззаботных людей. На своих измученных товарищей, которые, пусть на краткий, спасительный миг, но сумели забыть о проклятой войне, о чудовищных потерях, о неотвратимо надвигающейся, смертельной угрозе. Он был искренне рад за них. Правда, рад. Но сам он просто не мог заставить себя присоединиться к их бездумному веселью. Его неотвязные, тяжёлые мысли были заняты совсем другим. Грегор. Эта древняя, невообразимая тварь, пробудившаяся от миллиардного сна. Он должен был, просто обязан был предупредить Фауста. Должен был немедленно рассказать ему о той страшной, нечеловеческой силе, что пробудилась на юге, о чудовищном падении несокрушимой Цитадели Вейна, о неминуемой, смертельной опасности, что нависла теперь над всеми ними, над этим праздником, над этим дворцом, над каждым человеком в этом зале. Он должен был... но язык, словно примерзший к нёбу, не поворачивался. Не сегодня. Только не сегодня. Не в этот священный для Фауста день, когда он, наконец, по-настоящему счастлив. Не в этот вечер, когда его измученные друзья впервые за долгое время искренне, по-настоящему улыбаются. —Завтра, –твёрдо сказал он сам себе, делая ещё один большой, жадный глоток обжигающего вина. —Я скажу ему завтра. Обязательно скажу. Сегодня, пусть празднует. Пусть хоть один день в этом аду будет светлым. Вино приятно, дурманяще туманило уставший разум, заставляя неотвязную боль и смертельную усталость ненадолго отступить на второй план, в тень. Люциан сидел неподвижно, уставившись невидящим взглядом в одну точку на противоположной стене, и совершенно не замечал ничего вокруг себя. Он был настолько глубоко, безнадёжно погружён в свои мрачные, тягостные мысли, что не услышал лёгких, почти неслышных шагов, приблизившихся к нему со спины. И только когда прямо над самым его ухом неожиданно раздался незнакомый, мелодичный, чуть насмешливый, но не злой, а скорее любопытный женский голос, он вздрогнул всем телом и рывком вернулся в реальность. —Вы Люциан Отступник, верно? –голос звучал мягко, но в нём чувствовалась скрытая, уверенная сила. Голос был определённо женским, низким и чарующим. Люциан, по привычке не поворачивая головы, машинально скривил губы в привычной, циничной, наработанной годами усмешке. —Хах, –выдохнул он с лёгким презрением, даже не потрудившись взглянуть на говорившую. —Даже сюда, в этот чёртов дворец, умудрился пробраться, никчёмный охотник за голо... Он лениво, через силу повернул голову, готовый увидеть перед собой очередного наёмника с револьвером, алчно ищущего лёгкой, большой наживы. И замер на полуслове, так и не договорив. Фраза безнадёжно застряла у него в пересохшем горле, превратившись в жалкий, нечленораздельный хрип. Перед ним стояла девушка. Таких он не видел никогда в своей долгой, полной опасностей жизни. Короткие, слегка взъерошенные, словно после быстрого бега, волосы необычного, удивительного, светло-голубого цвета, похожего на выцветшее небо техасской пустоши в полдень, обрамляли бледное, точеное, фарфоровое лицо. Но главное, что поразило его до глубины души–глаза. Ярко-красные, выразительные, горящие собственным внутренним светом, они смотрели на него с нескрываемым, живым любопытством и каким-то странным, изучающим, почти гипнотическим интересом, словно она видела его насквозь, до самого дна души, до всех его тёмных тайн. На голове у девушки была широкая, чёрная, ведьмовская шляпа с изящно изогнутыми, причудливыми краями, богато украшенная небольшим черепом какой-то птицы, красным, светящимся глазом-амулетом и застывшим, словно живым, языком пламени из алого шёлка. Тёмная, струящаяся накидка-пелерина с высоким, стоячим воротом ниспадала с её хрупких, покатых плеч, открывая взору туго зашнурованный бордовый корсет, подчёркивающий тонкую, осиную талию. На изящных руках–лёгкие кожаные наручи, на поясе–небольшая, расшитая бисером сумочка с вышитым на ней странным символом–открытым глазом. Но больше всего Люциана, видавшего виды, поразило то, что она небрежно держала за спиной. Это была гитара. Но гитара абсолютно необычная, не похожая ни на один инструмент, который ему доводилось видеть за всю жизнь. Тёмный, почти чёрный корпус инструмента был сплошь покрыт сложными, светящимися изнутри фиолетово-розовыми узорами, напоминающими то ли древние, забытые руны, то ли живые, пульсирующие, как вены, прожилки чистой, дикой энергии. Тонкие струны и длинный гриф, казалось, сами светились изнутри слабым, призрачным, завораживающим светом. Инструмент явно, несомненно, был не просто музыкальным, он был по-настоящему зачарован, он дышал магией, он жил своей особой, тайной жизнью. Люциан смотрел на неё, на это невероятное видение, и время для него мучительно остановилось. Он напрочь забыл, где находится, забыл о проклятой войне, о древнем Грегоре, о мертвящей усталости. Он видел только эти бездонные, красные глаза и эту странную, завораживающую, чуть насмешливую улыбку, тронувшую её яркие, чувственные губы. Его сердце, которое он уже давно считал навеки истлевшим, мёртвым куском угля в груди, вдруг пропустило один сильный удар, а потом забилось часто-часто, бешено, как у пойманной в силки, испуганной птицы. Горячая, обжигающая волна, не имеющая ничего общего с выпитым вином, мгновенно разлилась по всему его телу, достигла лица, и он с ужасом и стыдом почувствовал, как его небритые щёки заливает предательский, горячий, мальчишеский румянец. —Что за чёрт меня дёрнул? –в панике пронеслось у него в голове. —Спятил я, что ли, на свои года? С чего вдруг? Она же просто девчонка, которой, наверняка, даже меньше двадцати пяти лет,каких много... Он с невероятным усилием, почти физическим, заставил себя отвести заворожённый взгляд, судорожно сглотнул, прогоняя непрошенное, липкое наваждение. Голос, когда он, наконец, заговорил, прозвужал неожиданно хрипло, сипло и совсем не так уверенно, как ему отчаянно хотелось бы. —Да... да это я. Люциан Отступник, –он мучительно помолчал, лихорадочно собираясь с разбегающимися мыслями. —Извините, что так грубо... нагрубил вам, мисс. Дурацкая привычка. Думал, очередной искатель лёгких денег. Девушка улыбнулась ещё шире, и от этой тёплой, открытой улыбки у Люциана внутри снова всё предательски ёкнуло. —Ничего страшного, –сказала она, и голос её прозвучал неожиданно мягко, успокаивающе, как тихая, ласковая колыбельная. —Вы не против, если я ненадолго присяду рядом с вами? Люциан снова заставил себя не смотреть на неё, боясь выдать своё смятение. Он демонстративно перевёл напряжённый взгляд на свой бокал с вином, но видел перед собой в тёмной, густой жидкости только её смутное, завораживающее отражение. —Конечно, садитесь, –ответил он, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал ровно, спокойно, безразлично. —Я не против. Места много. Девушка легко, изящно, одним плавным, грациозным движением устроилась на соседнем высоком, витом стуле. Её зачарованная гитара тихо, мелодично звякнула за спиной. Она непринуждённо положила локти на полированную стойку и, чуть повернув голову, снова в упор уставилась на него своими огромными, красными, немигающими глазами. Люциан физически, каждой клеточкой кожи чувствовал этот пристальный, изучающий взгляд. —Чего это вы сидите совсем один? –спросила она с неподдельным, детским любопытством. —В самом тёмном углу, в стороне от своих весёлых товарищей, которые так здорово, так самозабвенно проводят время? Она изящно кивнула в сторону шумного, залитого разноцветным светом зала, где Акон всё ещё выделывал свои диковинные, завораживающие па в окружении восхищённой толпы, Август галантно кружил в вальсе уже третью по счёту даму, а Крейтон с Грейсоном, окружённые плотной, хохочущей толпой, самозабвенно отплясывали что-то совершенно невообразимое, заражая всех вокруг своим диким, необузданным весельем. Люциан помолчал несколько долгих, мучительных секунд. Ему отчаянно не хотелось говорить об этом, не хотелось раскрывать свою израненную, истерзанную душу перед первой встречной, пусть и такой красивой, незнакомкой. Но её чарующий голос, её гипнотический взгляд действовали на него странно, заставляя против воли забыть об осторожности, о привычной броне. —Я... –начал он неуверенно и снова замолчал, мучительно подбирая нужные слова. —Просто хочу побыть один, понимаете? Я всё ещё никак не могу отойти от той проклятой дымовой шашки, от которой так по-дурацки, легко отключился. Голова до сих пор гудит, как пустой колокол. Он снова надолго замолчал, угрюмо уставившись в свой бокал. Девушка не сводила с него внимательных, понимающих глаз. Она видела сейчас гораздо больше, чем он говорил вслух. Она ясно видела ту глухую, непроглядную тень, что лежала на его осунувшемся лице, ту невыносимую боль, что пряталась в самой глубине его холодно-голубого глаза и даже, кажется, в самом беспокойном пламени его правого, горящего глаза. Она видела перед собой человека, который несёт на своих усталых плечах поистине непомерный, разрушенный груз. И Люциан, под этим всепонимающим, всепрощающим взглядом, неожиданно для себя самого почувствовал, как та неприступная, высокая стена, которую он терпеливо строил вокруг своей души долгие, долгие годы, вдруг даёт глубокую, опасную трещину. Тяжёлые, горькие слова полились сами собой, помимо его железной воли, сдерживавшей их годами. —Я допустил смерть... одного из нас, –сказал он глухо, и голос его неожиданно дрогнул, предательски сорвался. —Вы, наверное, не знаете. Пленника. Демона, которого мы все звали просто Морским пленником. А Крейтон, когда прощался с ним там, на краю локомотива, назвал его настоящим, человеческим именем–Андреас. –он сглотнул подступивший к горлу ком. —Он был демоном, понимаете? –он посмотрел ей прямо в глаза, и в его затуманенном болью взгляде было столько неприкрытой муки, что у девушки на мгновение перехватило дыхание. —По всем законам, по всем моим убеждениям, по самой моей проклятой сути, он должен был быть моим кровным, заклятым врагом. Но он сражался плечом к плечу с нами. Прикрывал наши спины. Рисковал собой. И лишь благодаря ему, только ему, мы вообще сейчас стоим здесь, живые, а Грифоны Пустоши, которые нас чуть не прикончили, все до одного мертвы. Он пожертвовал собой, чтобы спасти нас, чтобы спасти меня. А я... –он сжал кулаки на стойке так, что побелели костяшки, и старые шрамы на коже натянулись, как струны. —Я ничего, совсем ничего не сделал. Я даже не успел сказать ему простого человеческого спасибо. —Если бы я был тогда внимательнее, –снова зазвучал в его голове беспощадный, разъедающий душу голос. —Если бы не позволил этому проклятому газу срубить меня, как подгнившее дерево... Если бы я был начеку, как и подобает лидеру... Андреас был бы жив. Он был бы сейчас с нами, пил бы это чёртово вино и, может быть, даже улыбался бы, глядя на этих счастливых идиотов. Он замолчал, опустив голову, сжав кулаки так, что казалось, кости вот-вот хрустнут. И тут он неожиданно почувствовал лёгкое, тёплое прикосновение. Маленькая, мягкая, тёплая ладонь легла ему на напряжённое, каменное плечо. Он вздрогнул, как от удара током, резко повернул голову и снова встретился с её красными, понимающими глазами. На этот раз в них не было и тени любопытства. В них было только глубокое, бесконечное, всеобъемлющее понимание. —В этом нет вашей вины, Люциан, –тихо, но очень твёрдо, веско сказала девушка. —Я, может быть, лучше многих знаю, каково это, терять тех, кто дорог, и винить во всём себя. Я понимаю вас. Полностью, до самого дна. Её простые слова, её неожиданное прикосновение, её пронзительный взгляд, всё это разом обрушилось на него, смывая, словно цунами, последние жалкие остатки его выстраданной, годами кованой брони. Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, и в его измученной душе в этот миг происходило что-то необъяснимое, не поддающееся никакому логическому анализу. Что-то очень сильное и пугающе новое, чему он не мог дать названия, но что было сейчас гораздо сильнее страха, сильнее всепоглощающей усталости, сильнее всего на свете, что он когда-либо испытывал. —Кто вы такая, мисс? –спросил он хрипло, и в его тихом голосе прозвучала не просто дежурная вежливость, а искренняя, жгучая, почти болезненная потребность узнать это немедленно, сейчас же. Девушка снова улыбнулась, и от этой тёплой, светлой улыбки у него в груди снова всё перевернулось. —Меня зовут Пирелия, –просто, без тени кокетства, ответила она. Тем временем в далёком доме Лорны,восьми часам ранее... Воздух в уютном, надёжно спрятанном в глубине дремучего леса доме был тёплым, спокойным и каким-то по-домашнему умиротворяющим. В маленькой, но уютной гостиной, у жарко пылающего камина, сидели трое. Лион, всё ещё бледный, осунувшийся, но уже с твёрдым, решительным взглядом, сидел в глубоком кожаном кресле, закутавшись в тёплый клетчатый плед. Его глубокая рана на груди, нанесённая отравленным ножом Веры-Углеокаей, ещё неприятно ныла при каждом неосторожном движении, но Вран сделал всё возможное и невозможное, чтобы многократно ускорить заживление. Вейн, всё ещё очень слабый, но уже не напоминавший полуживой труп, полулежал на широкой, мягкой кушетке, подложив под голову подушки. Его изрезанное глубокими шрамами лицо было мрачнее тучи, а в единственном зрячем, красном, воспалённом глазу горел холодный, сосредоточенный, опасный огонь неутолимой мести. Лорна, чья неземная, демоническая красота была сейчас омрачена лишь свежей, аккуратной повязкой на плече, сидела на пушистом ковре у камина, по-турецки скрестив ноги, и задумчиво, неотрывно смотрела на пляшущие в огне языки пламени. Вран, чей пышный ритуальный головной убор из разноцветных перьев мирно лежал рядом на столике, а сам он, в своём длинном, свободном зелёном халате, больше походил сейчас на древнего, мудрого отшельника, чем на грозного шамана, бесшумно подошёл к Лорне и мягко опустился перед ней на корточки. —Лорна, –его глухой, низкий голос звучал спокойно, но в нём явственно чувствовалась скрытая, огромная сила. —Ответь мне. Поможешь ли ты нам в этой страшной, неравной войне с древним Грегором? Лорна не сразу подняла голову. Несколько долгих, томительных секунд она молча смотрела на пляшущие, изменчивые языки пламени, и в её прекрасных зелёных глазах отражались их живые, тревожные отблески. Тяжёлые, горькие воспоминания одно за другим нахлынули на неё, затопили сознание: Вера, её единственная, настоящая подруга, их долгие, задушевные разговоры, её звонкий, счастливый смех, а потом, её страшное, искажённое чужеродной магией Грегора лицо, её безумные, пустые глаза, их отчаянная, насмерть, дуэль, закончившаяся смертью той, кто когда-то была ей дороже всех на свете. Она медленно, с нечеловеческим усилием, подняла голову. В её глазах больше не было ни тени печали или сомнения. В них теперь горела только холодная, твёрдая, как алмаз, сталь. —Он, эта древняя тварь, превратил мою лучшую подругу в безмозглого, кровожадного монстра, –сказала она тихо, но каждое её слово, падая в тишину, звучало как неоспоримый, окончательный приговор. —И я своими собственными руками, –она медленно сжала изящный кулак, и на его тыльной стороне отчётливо вздулись тугие вены, —убила её. Я должна ему отомстить за это. Любой ценой. Я пойду с вами до самого конца. Вейн, до этого молча лежавший на кушетке, с трудом, но решительно приподнялся на локте. Его единственный зрячий глаз, красный, воспалённый, налитый кровью, горел сейчас такой лютой, всепожирающей ненавистью, что, казалось, мог прожечь насквозь каменную стену. —Этот сукин сын, –прошипел он, и его слабый, прерывистый голос неожиданно зазвенел от едва сдерживаемой, кипящей ярости. —Убил моего верного слугу. Элрика. Моего единственного, настоящего друга. Единственного, кто был рядом со мной с самого первого дня моего проклятого, никчёмного правления. Кто ещё помнил меня... другим. Не этим ходячим мертвецом в тенях. –он мучительно замолчал, переводя сбившееся дыхание. —Я лично, своими руками, должен обеспечить ему такие вечные, невыносимые муки, каких этот мир ещё не видывал. Там, откуда он явился. Я должен. Это единственное, что меня теперь держит. Вран удовлетворённо, одобрительно кивнул, услышав такие твёрдые, решительные ответы. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, как вдруг всё его тело неожиданно замерло, окаменело. Голова резко, как у зверя, учуявшего опасность, дёрнулась, глаза расширились до невозможности, и он уставился куда-то в пустую стену напротив, но при этом совершенно ясно было, что видит он явно не её, а что-то совсем другое, недоступное остальным. Он напряжённо прислушивался. К духам. К тем незримым, бестелесным стражам, которых он ещё днём расставил по всему периметру, строго наказав им немедленно предупредить о любой, самой малой опасности, о любом приближающемся чужаке. Прошло несколько томительных, бесконечных секунд. Лион и Лорна встревоженно переглянулись. Вейн напрягся, готовый ко всему. —Кто-то настойчиво идёт сюда, –произнёс, наконец, Вран, и его голос звучал теперь глухо, отрешённо, словно доносился не из этой комнаты, а из какого-то другого, параллельного мира. —Идёт очень целеустремлённо, не сворачивая. Один. Не говоря больше ни слова, он молниеносно, с нечеловеческой, пугающей скоростью, сорвался с места и бесшумно выскользнул из дома, захватив по пути свой верный посох, Гнев Предков. Тяжёлая дубовая дверь за ним плотно, с глухим стуком захлопнулась. Лион, Лорна и Вейн остались одни в напряжённой, гнетущей тишине, тревожно прислушиваясь к малейшим звукам, доносящимся снаружи. Вран же, выскочив на крыльцо, мгновенно замер, превратившись в статую, готовую в любой момент взорваться смертоносной атакой. Его посох уже начал слабо, тревожно светиться изнутри зелёным, призывая на помощь могучих духов предков. Он напряжённо вглядывался в непроглядную темноту ночного леса, в ту сторону, откуда духи только что предупредили об опасности. И когда одинокая фигура, бесшумно вышедшая из-за густых, чёрных деревьев, неожиданно появилась в холодном, призрачном свете луны, он застыл в полнейшем, невероятном изумлении, опустив свой светящийся посох. Это была девушка. Хрупкая, стройная, но в её осанке чувствовалась необыкновенная, внутренняя сила. Её длинные, густые каштановые волосы были аккуратно собраны в две толстые, тяжёлые косы, спадающие на грудь. На голове красовалась расшитая бисером повязка с воткнутыми в неё длинными, красивыми перьями, а сбоку было закреплено одно, особенно крупное, благородное перо какой-то неведомой птицы. Одежда её была до боли знакома, но совершенно непривычна для этих диких мест: короткий, расшитый затейливыми геометрическими узорами в бирюзово-оранжевых тонах топ, открывающий плоский, загорелый живот, и длинная, до пят, юбка из мягкой, выделанной кожи тёплого, песочного цвета с богатым, искусным орнаментом по самому краю. Тонкая талия была подчёркнута широким, кожаным поясом, украшенным медными бляшками и декоративными элементами. На изящных руках лёгкие кожаные перчатки и массивные наручи с тёплой меховой отделкой. В руках она уверенно, по-хозяйски держала высокий ритуальный посох, искусно увенчанный пучком длинных перьев и небольшой, искусно вырезанной из дерева ритуальной маской с пустыми глазницами. Её необычный наряд, её самобытные украшения, вся её стать, всё это было до боли, до спазма в горле знакомо Врану. Это был исконный наряд, священные одежды давно погибшего, истреблённого племени Акона. Девушка остановилась в нескольких осторожных шагах от деревянного крыльца и спокойно, без тени страха, посмотрела на застывшего шамана. В её тёмных, глубоких глазах не было ни капли испуга, только твёрдая, непоколебимая решимость и, как показалось Врану, лёгкая, щемящая, многовековая печаль. Вран, первым придя в себя от изумления, нарушил напряжённое молчание. Его голос прозвучал настороженно, но без открытой враждебности, скорее с недоверием. —Кто ты такая и что тебе здесь нужно, незнакомка, в такой поздний час? Девушка чуть склонила голову набок, и длинные, лёгкие перья на её посохе тихо, мелодично колыхнулись. —Меня зовут Вуджа, –ответила она, и голос её прозвучал на удивление чисто и мелодично, как тихое журчание лесного, прозрачного ручья. —Я ищу Акона, Бегущего-за-солнцем. Мы с ним из одного древнего племени. Из того самого племени, которое, к великому сожалению, было полностью уничтожено много лет назад. –на одно краткое мгновение в её тёмных, выразительных глазах мелькнула тень глубокой, незаживающей, вековой боли. —Я точно знаю, что он недавно был здесь. Мои вещие видения, сама судьба привели меня к этому месту. Но сейчас... –она слегка нахмурилась, оглядываясь по сторонам, словно что-то напряжённо выискивая взглядом в темноте. —Сейчас я почему-то не могу ясно увидеть его след. Он словно бесследно исчез, растворился в воздухе. Может быть, вы, уважаемый шаман, знаете, где мне его теперь искать? Вран молчал, напряжённо размышляя. Несколько долгих, томительных секунд он буравил девушку тяжёлым, испытующим взглядом, тщательно оценивая, взвешивая, прислушиваясь к тихим, настойчивым голосам духов, которые теперь взволнованно шептали ему что-то новое, важное об этой таинственной незнакомке. Наконец, он медленно, с достоинством кивнул. —Да, –сказал он, и его голос, наконец, стал чуть мягче, утратив настороженность. —Я знаю, где сейчас Акон. Я могу проводить тебя к нему. Но для начала... –он сделал один решительный шаг вперёд, и его массивный посох снова угрожающе, но не агрессивно засветился зелёным. —Для начала, Вуджа, мне нужно лично убедиться, что ты говоришь мне чистую правду. Что твои намерения по отношению к Акону и к нам истинны, а не продиктованы злым умыслом. Вуджа, вместо того чтобы испугаться или возмутиться, вдруг понимающе, чуть печально улыбнулась. —Я согласна, –просто ответила она, и в её твёрдом голосе не дрогнула ни одна нотка. —Я готова доказать свои истинные намерения. Что я должна сделать? Вран на мгновение задумался, потом его глаза под капюшоном сверкнули. —Мы устроим с тобой короткий поединок. Не насмерть, нет. Ритуальный бой, дуэль. В нём я смогу прочесть твои истинные мотивы, увидеть, что у тебя на душе. Ты согласна на это? Вуджа, не колеблясь ни секунды, снова улыбнулась, на этот раз шире, задорнее, и коротко, решительно кивнула. — Я согласна. Я готова, шаман. Начинай.