Глава 10:Пирелия из Чистилища.Часть 2

—Так значит Пирелия... –медленно, смакуя каждый звук, произнёс Люциан, и это незнакомое имя вдруг показалось ему удивительно правильным, словно он ждал его всю жизнь. —Хм... очень красивое и необычное имя. Я такого никогда не слышал. Он наконец позволил себе отвести взгляд от её гипнотических красных глаз и скользнуть выше, на её шляпу. Чёрная, ведьмовская, с изогнутыми полями, она была украшена черепом птицы, светящимся красным глазом-амулетом и алым языком пламени из шёлка. Каждая деталь кричала о магии, о тайне, о чём-то древнем и опасном, но при этом невероятно притягательном. —И шляпа у вас... –добавил он, и его голос, обычно твёрдый как кремень, неожиданно приобрёл мягкие нотки. —Очень красивая и необычная. Под стать хозяйке. Пирелия улыбнулась, тепло, искренне, и на её бледных фарфоровых щеках действительно проступил лёгкий, едва заметный румянец. Она чуть склонила голову, принимая комплимент, и длинные перья на её шляпе колыхнулись. —Благодарю вас, Люциан, –ответила она, и голос её прозвучал мягко, как тихий шелест вечернего ветра. —Приятно встретить человека, способного ценить не только грубую силу, но и эстетику. Большинство мужчин, с которыми мне доводилось сталкиваться, видели во мне лишь ведьму, источник опасности или, наоборот, объект для своих низменных желаний. Но чтобы кто-то заметил мою шляпу... –она чуть наклонила голову, и в её красных глазах мелькнуло озорство, —это впервые. Вы удивляете меня, Люциан. Люциан хмыкнул, но в его усмешке не было обычной циничности. Он сделал ещё один глоток вина, чтобы скрыть внезапное смущение, и спросил: —Откуда вы здесь, Пирелия? Среди всех этих... –он неопределённо повёл рукой, указывая на разодетую толпу, кружащуюся в разноцветном свете, —напыщенных аристократов? Вы явно не из их числа. Ваш взгляд... он слишком глубок для этих пустых лиц. Вы смотрите так, будто видели то, что им и не снилось. Пирелия проследила за его жестом и понимающе улыбнулась. Она повертела в пальцах пустой бокал, словно разглядывая в нём отражение свечей, и начала рассказ. Голос её, тихий и мелодичный, завораживал Люциана не меньше, чем её глаза. —Вы правы. Я не принадлежу к этому обществу. Я вообще мало к кому принадлежу, –она сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями. —Я была рождена и воспитана в Чистилище. Слышали о таком месте? Люциан нахмурился. Он слышал об этом месте лишь обрывки слухов, тёмных легенд, которые шептали по углам самые опытные охотники. Говорили, что туда ссылают самых опасных магов, что оттуда никто не возвращается прежним. Говорили, что там сама тьма становится осязаемой. —Место, где изучают тьму? –уточнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже закипало любопытство. —Не просто изучают, –поправила Пирелия, и в её голосе появилась едва уловимая горечь, словно она вспоминала что-то давнее и болезненное. —Где тьма становится частью души. С ранних лет я постигала основы тёмной магии, впитывала её как дыхание. Это было моей жизнью, моей сутью. Представьте себе место, где нет солнца, где стены источают холод, а воздух пропитан страхом и болью. Где каждый твой шаг контролируют наставники, которые не знают жалости, потому что жалость–это слабость, а слабость в Чистилище означает смерть. Люциан внимательно слушал, не перебивая. Он смотрел на её хрупкую фигуру, на юные, почти девические черты лица, и в его голове не укладывалось, как такая девушка могла пройти через горнило Чистилища и сохранить не только рассудок, но и эту удивительную, тёплую улыбку. —На первый взгляд, –продолжала Пирелия, словно читая его мысли, —я выгляжу,как какая-то мелкая и беззащитная девочка,верно? –она усмехнулась, и в этой усмешке Люциан уловил древнюю, вековую мудрость, которая никак не вязалась с её внешностью. —Но мой истинный возраст скрыт завесой времени. Годы, проведённые в Чистилище, изменили мою сущность, замедлили ход времени для моего тела, но не для разума. Я значительно старше, чем кажусь. Иногда мне самой кажется, что я прожила уже несколько жизней, настолько много всего было. —Сколько же вам? –вырвалось у Люциана прежде, чем он успел подумать, уместно ли спрашивать такое у дамы. Но Пирелия не обиделась. —Достаточно, чтобы понять: возраст–это всего лишь цифра, –уклончиво ответила она, но в её глазах мелькнула тень. —Главное, что у человека внутри. Я видела столетних старцев с душами младенцев и двадцатилетних юнцов, чьи сердца были чернее самой беспросветной ночи. В Чистилище я научилась одному: судят не по годам, а по поступкам. Люциан молчал, переваривая услышанное. Внутри него боролись два чувства: изумление от того, что он видит перед собой живое свидетельство столь необычной судьбы, и странное, тёплое чувство, которое он не мог и не хотел пока называть. Он смотрел на неё, на эту девушку-загадку, прошедшую через тьму и сохранившую способность так светло, так искренне улыбаться, и что-то в его зачерствевшем, израненном сердце начало оттаивать. Лёд, сковывавший его душу долгие годы, дал первую трещину. —Но Чистилище не сделало вас чудовищем, –тихо сказал он. —Я вижу это. В ваших глазах... там нет той пустоты, которую я привык видеть у тех, кто долго соприкасался с абсолютным злом. Там есть свет. Пирелия посмотрела на него долгим, благодарным взглядом. Казалось, его слова задели в ней какую-то струну, о существовании которой она и сама забыла. —Тьма не обязательно означает зло, Люциан. Она может быть инструментом, защитой, даже искусством. –Она мягко коснулась гитары за своей спиной, и инструмент будто отозвался тихим, едва слышным гудением. —Всё дело в том, как её использовать. Можно выковать из тьмы меч, чтобы убивать невинных, а можно щит, чтобы защищать тех, кто дорог. Можно создать из неё цепь, чтобы порабощать, а можно ключ, чтобы открывать двери в иные миры. Понимаете? —Понимаю, –кивнул Люциан, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. —Я сам ношу в себе пламя, которое сжигает меня изнутри. Оно–и моё проклятие, и моё оружие. И каждый раз, когда я им пользуюсь, я чувствую, как оно пожирает меня по кусочкам. Но выбора у меня нет. Этот огонь–часть меня. Пирелия сочувственно накрыла его руку своей. Её ладонь была тёплой и мягкой, и от этого прикосновения по телу Люциана пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. —Выбор есть всегда, –тихо сказала она. —Просто иногда цена правильного выбора так высока, что мы боимся даже думать о нём. Я тоже много раз стояла перед таким выбором в Чистилище. Остаться человеком или стать монстром, которым меня хотели видеть. Люциан перевёл взгляд на инструмент за её спиной. Тёмный корпус, пульсирующие фиолетово-розовые узоры, светящиеся струны, всё это выглядело так, словно гитара была живым существом, дышащим в такт с хозяйкой. —А это? –спросил он, кивая на гитару. —Ваш инструмент. Он выглядит... необычно. Даже для магического мира. Я много чего повидал, но такое–впервые. Он словно живой. Пирелия улыбнулась, и на этот раз в её улыбке была гордость, гордость творца, создавшего нечто прекрасное. —Я сама создала её. В Чистилище, долгими бессонными ночами, когда магия переполняла меня и требовала выхода. –Она провела пальцами по струнам, и они издали тихий, мелодичный звук, от которого у Люциана по спине пробежали мурашки, а волоски на руках встали дыбом. —Это был мой способ не сойти с ума в этом аду. Когда вокруг только холодные стены, жестокие наставники и бесконечные уроки, нужно найти что-то своё, что будет принадлежать только тебе. Для меня этим чем-то стала музыка и этот инструмент. —И вы хорошо играете? –спросил Люциан, хотя уже знал ответ. —Очень, –просто ответила Пирелия без тени хвастовства. Это была констатация факта, спокойная уверенность мастера, знающего цену своему творению. —В Чистилище не было других радостей, кроме музыки. Я проводила с ней всё свободное время. И она отвечала мне взаимностью. Когда я играю, я забываю о холоде, о страхе, об одиночестве. Она замолчала, и в этом молчании Люциан слышал не гордость, а благодарность к инструменту, который спас её от безумия. —А теперь, —Пирелия подалась чуть вперёд, и её красные глаза снова впились в него, но на этот раз в них было не просто любопытство, а искренний, глубокий интерес, словно она пыталась разгадать тайну, скрытую в глубине его души. —Моя история рассказана. Не хотите ли поделиться своей, Люциан Отступник? Как вы, лидер Пламени Пустоши, человек, чьё имя наводит ужас на демонов, оказались здесь, на этом балу, в этом роскошном костюме и с такой печалью в глазах? Я вижу эту печаль, даже когда вы улыбаетесь. Она живёт в вас постоянно, правда? Люциан ухмыльнулся, привычно, цинично, но в этой ухмылке уже не было прежней брони. Он откинулся на высоком стуле, сделал ещё один глоток вина, собираясь с мыслями, и начал. Его голос, низкий и простуженный, полился в тишине, заглушаемой лишь отдалёнными звуками вальса. —Моя история длинная и, прямо скажем, не для слабонервных дам, –начал он, и Пирелия чуть заметно улыбнулась в ответ на эту провокацию. —Я не знаю, кем я был до того, как стал Отступником. Моя жизнь разделилась на "до" и "после" одной ужасающей трагедии. Какая-то тварь, какой-то демон лишил меня всего. Семьи, имени, прошлого... оставил лишь пепел и жгучую ненависть. Его горящий правый глаз полыхнул ярче, словно подтверждая его слова. Пирелия не отвела взгляда, она смотрела на это пламя без страха, с каким-то странным пониманием. —Но та же тьма, что отняла у меня всё, дала мне силу. Частицу пламени, которое теперь живёт во мне. Оно жжёт моих врагов, но оно жжёт и меня самого. Это моё проклятие и моё оружие. Так я стал охотником. Истребителем той нечисти, что отняла у меня жизнь. Он замолчал, на мгновение погрузившись в прошлое, но Пирелия не торопила его. Она ждала, и её молчание было красноречивее любых слов. Она просто была рядом, и этого хватало. —А потом была банда, –продолжил Люциан. —"Пламя Пустоши". Десять изгоев, каждый со своим грузом, каждый со своей болью. Мы объединились, чтобы творить справедливость в этом беззаконном крае. Но, как это часто бывает, жажда наживы и старые обиды развели нас по разные стороны. Мы распались. На долгие годы я думал, что потерял их всех навсегда. Он перевёл взгляд на танцующих Акона, Августа, Крейтона с Грейсоном. В его глазах, даже в горящем, мелькнуло что-то тёплое. —Но судьба, или дьявол, или кто-то там ещё, решил дать нам второй шанс. Сегодня, по странному стечению обстоятельств, мы вновь собрались здесь. Нас пятеро. Остальные... –его голос дрогнул, и он быстро сделал ещё один глоток вина, прогоняя образ Андреаса. —Остальные присоединятся позже. Если, конечно, успеют. —А что с ними? –осторожно спросила Пирелия. —Если не секрет. —Лион и Вейн тяжело ранены, –ответил Люциан, и в его голосе послышалась горечь. —Они сейчас в доме у Лорны, демоницы, которая приходится Лиону сестрой, сводной сестрой. Вран, наш шаман, выхаживает их. А один... –он снова запнулся, и на его лице отразилась такая мука, что Пирелии захотелось обнять его. —Один из нас погиб. Демон по имени Андреас. Мы звали его Морским пленником. Он пожертвовал собой, чтобы мы могли жить. —Мне очень жаль, –тихо сказала Пирелия, и в её голосе было столько искреннего сочувствия, что Люциан на мгновение забыл, где находится. —Он был демоном, –продолжил Люциан, словно это объясняло всё. —По всем законам, по всем моим убеждениям он должен был быть моим врагом. Но он сражался с нами плечом к плечу. Прикрывал наши спины. И умер за нас. За меня. –он сжал кулаки. —А я даже спасибо ему сказать не успел. Даже имени его не знал до последнего момента. —Он знал, –уверенно сказала Пирелия. —Такие, как он, знают. Они не ждут благодарности. Они просто делают то, что должны. Я встречала таких в Чистилище. Тех, кто жертвовал собой ради других, не требуя ничего взамен. Люциан посмотрел на неё с благодарностью. Её слова, простые и мудрые, словно бальзам легли на его израненную душу. —Спасибо, —тихо сказал он. –За то, что рассказали. За то, что слушаете. За то, что понимаете. Они замолчали, и на несколько секунд между ними повисла та особенная, доверительная тишина, когда слова уже не нужны, когда достаточно просто быть рядом. Пирелия смотрела на него, и в её красных глазах плескалось понимание, сочувствие и что-то ещё, чему Люциан боялся дать название. Он смотрел на неё, на её белые, как первый снег, волосы, на её красные глаза, на её загадочную улыбку, и понимал, что то чувство, которое он всегда подавлял, считая слабостью, недоступной для такого, как он, начинает пробиваться сквозь броню. Любовь. Пока ещё робкая, неосознанная, но уже пустившая корни. —Знаете, –нарушил молчание Люциан, —я всегда думал, что в моей жизни уже нет смысла. Что после той трагедии во мне осталась только ненависть и жажда мести. Что я уже никогда не смогу чувствовать ничего, кроме ярости и боли. Но сегодня... –он запнулся, подбирая слова. —Сегодня? –переспросила Пирелия, и в её голосе послышалось волнение. —Сегодня я вдруг понял, что ошибался, –тихо сказал Люциан, глядя ей прямо в глаза. —Что в этой жизни есть ещё кое-что, ради чего стоит жить. Кроме войны. Что есть ещё... свет. Пирелия покраснела и отвела взгляд, но на её губах играла счастливая улыбка. Они проговорили почти час. Говорили о музыке и магии, о пустошах и Чистилище, о потерях и надеждах. Пирелия рассказывала о том, как впервые взяла в руки гитару, как училась извлекать из неё не просто звуки, а настоящие заклинания, как проводила ночи н£апролёт, сочиняя мелодии, которые становились её единственными друзьями. Люциан слушал, затаив дыхание, и ему казалось, что он готов слушать её вечно. Время летело незаметно, и разноцветные огни вокруг них мерцали, создавая иллюзию волшебного, отдельного от всего мира пространства. Наконец, Люциан бросил взгляд на большие напольные часы в углу зала. Стрелки неумолимо приближались к полуночи. Он с сожалением посмотрел на Пирелию. —Прошу прощения, Пирелия, –сказал он, с неохотой отрываясь от стойки. —Мне нужно ненадолго отойти. Дела, знаете ли... –он усмехнулся. —Фауст просил присмотреть за балом, а я тут совсем забыл о своих обязанностях. Заслушался. —Понимаю, –улыбнулась Пирелия. —Идите. Я подожду. Никуда не денусь. —Вы не против? –уточнил Люциан. —Я постараюсь быстро. —Конечно, Люциан. Я подожду, –повторила она, и в её голосе не было ни капли притворства. —Мне есть о чём подумать. Он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало, и, оторвавшись от стойки, направился через зал к выходу в коридор, ведущий в гардеробную. Он уже почти миновал танцующую толпу, когда его окликнул знакомый голос. —Люциан! Он обернулся. К нему, ловко лавируя между парами, подходил Август. Оружейник был слегка раскрасневшимся, его галстук чуть сбился набок, а на лице, впервые за долгое время, играла расслабленная, почти беззаботная улыбка. Рядом с ним не было его последней партнёрши. —Август, –кивнул Люциан, останавливаясь. — Как вечер? Вижу, ты развлекаешься на славу. —Потрясающе! –воскликнул Август. —Эти дамы такие... зажигательные! Я и забыл, когда в последний раз так танцевал. Кажется, лет сто назад, на каком-то приёме в Старом Свете. –Он хлопнул Люциана по плечу своей здоровой рукой, механическая тихо жужжала в такт его движениям. —Слушай, а давай-ка и мы с тобой рванём в круг? Как Крейтон с Грейсоном? –он кивнул в сторону беснующейся парочки, вокруг которой собралась целая толпа хохочущих гостей. —Смотри, как они отрываются! Крейтон, кажется, даже забыл о своей скорби, хоть на время. Грейсон тоже расслабился. Я, конечно, не умею так выделываться, как они, но в вальсе могу станцевать с тобой, если ты, конечно, не против, –он подмигнул. —Представляешь, как удивятся гости? Два суровых охотника, выделывающих па! Это будет зрелище! Люциан невольно улыбнулся, представив эту картину, но покачал головой. —Извини, Август. В другой раз, –сказал он, и в его голосе не было привычной резкости. —Мне сейчас нужно кое-куда сходить. Дело есть. Август понимающе кивнул, бросив быстрый взгляд в сторону барной стойки, где всё ещё сидела одинокая фигурка в чёрной шляпе. В его глазах мелькнуло лукавое понимание. —Понимаю, брат. Понимаю, –он снова хлопнул Люциана по плечу. —Дама в чёрной шляпе? Красивая. Очень необычная. Я её ещё в начале вечера заметил. Она всё время на тебя смотрела, между прочим. Когда ты говорил речь, она глаз не сводила. —Правда? –Люциан удивился. Он не замечал. —Ага. Так что давай, не теряйся. Такие женщины на дороге не валяются. Это я тебе как старый мастер говорю. –Август подмигнул. —А я ещё потанцую. Пока ноги носят и дамы приглашают. Он развернулся и направился обратно в толпу, а Люциан пошёл дальше по коридору. Слова Августа приятно согревали душу. Значит, она на него смотрела? Он почти дошёл до дверей гардеробной, когда его окликнул ещё один голос, на этот раз властный и взволнованный. —Люциан! Постой! Из-за угла, поправляя на ходу свой алый жилет, появился Фауст. Его белоснежные волосы были безупречно уложены, красная роза в петлице сияла свежестью, но на лице читалось лёгкое напряжение, которое, впрочем, мгновенно сменилось радостью при виде друга. —Фауст, –Люциан остановился. —Как проходит вечер? —Превосходно! Лучше и быть не может! –воскликнул Фауст, и его яркие глаза сияли искренней радостью. —Гости в восторге, разноцветные огни творят чудеса, твои братья танцуют так, что скоро перетанцуют всех местных кавалеров. Я просто счастлив, Люциан. Спасибо вам всем за этот вечер. Ты даже не представляешь, что для меня значит ваше присутствие здесь. Это лучший подарок. —Мы рады за тебя, –коротко ответил Люциан. —Ты заслужил этот праздник. —Я подошёл предупредить, –Фауст понизил голос до доверительного шёпота, хотя в коридоре никого не было. —До бала осталось всего десять минут. Через пять, ровно в полночь, я выйду на середину зала и объявлю его начало. Бал продлится до самого утра. Надеюсь, вы все будете танцевать до упаду! Он сделал паузу, и его лицо вдруг стало серьёзным. Он внимательно посмотрел на Люциана, словно пытаясь прочесть что-то в его глазах. —Люциан, –сказал он тише, —я хотел спросить... Вы благополучно добрались? Я имею в виду, по дороге сюда... ничего не случилось? Люциан внутренне напрягся. Перед его мысленным взором на мгновение промелькнули картины: горящий локомотив, Андреас, шагающий в пропасть, искалеченный Вейн, бледный Лион. Он сжал кулаки, но заставил себя улыбнуться. —Всё в порядке, Фауст, –ответил он ровным голосом. —Дорога была долгой, но мы здесь. Это главное. Фауст нахмурился, в его глазах мелькнуло беспокойство. —Ты уверен? У тебя такой вид, будто ты... –он запнулся, подбирая слова. —Я просто устал, –перебил его Люциан, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно. —Долгая дорога, знаешь ли. И этот костюм... жмёт. Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Фауст помолчал, всё ещё вглядываясь в лицо брата. Было видно, что он не до конца удовлетворён ответом, но решил не настаивать. —Хорошо, –наконец сказал он. —Верю тебе на слово. Но если что-то случилось... ты знаешь, я всегда рядом. —Знаю, –кивнул Люциан. —Спасибо. —Тогда иди, –Фауст хлопнул его по плечу. —Приведи себя в порядок. Через несколько минут начнётся самое интересное. Он развернулся и быстро зашагал обратно, в сторону парадной лестницы. Люциан смотрел ему вслед, и тяжёлый груз вины снова навалился на плечи. Прости, брат, –подумал он. —Я не могу рассказать тебе сейчас. Не сегодня. Дай мне хотя бы эту ночь. Он вошёл в гардеробную. Огромная комната была пуста и тиха, лишь ряды костюмов безмолвно висели на своих местах, словно призраки прошлых эпох. Он подошёл к зеркалу в тяжёлой позолоченной раме и впервые за весь вечер внимательно оглядел себя. Из зеркала на него смотрел мужчина в безупречном чёрном фраке, с идеально сидящим галстуком, но с помятой, пятнистой ковбойской шляпой на голове и глубокой усталостью в глазах. И ещё кое-что новое: в его взгляде появился тот самый огонёк, который он считал навсегда угасшим. Он снял шляпу и аккуратно положил её на бархатный столик. Его волосы, обычно скрытые под головным убором, были растрёпаны, сбились в неопрятные пряди после долгого дня. На столике, среди множества флаконов, щёток и расчёсок, лежала простая костяная расчёска с искусной резьбой. Люциан взял её и медленно, тщательно провёл по волосам, укладывая их назад. Прядь за прядью, он возвращал им форму. Эта простая процедура успокаивала, возвращала ощущение контроля над собой. Закончив с волосами, он перевёл взгляд на небольшую шкатулку из красного дерева, инкрустированную перламутром, где на чёрном бархате лежали несколько галстуков-бабочек. Его взгляд упал на одну строгую, чёрную, из атласной ткани, с едва заметным серебристым узором. Он взял её, ловким, привычным движением завязал её на шее, поправил узел перед зеркалом. Бабочка сидела идеально, завершая его образ. Теперь он выглядел не как охотник, случайно затесавшийся на бал, а как настоящий аристократ, правда, с очень опасным прошлым. Остался последний штрих. На отдельном столике, среди прочих парфюмерных принадлежностей, стоял матовый флакон из тёмно-синего стекла с серебряной пробкой. Люциан взял его, открыл и осторожно нанёс несколько капель на запястья и на шею, чуть выше воротничка рубашки. Аромат был терпким, дымным, с нотами старого дерева, кожи и чего-то неуловимо пряного, восточного. Сам Люциан никогда не придавал значения запахам, считая это баловством, но почему-то сейчас, вспомнив Пирелию, её красные глаза и загадочную улыбку, он выбрал именно этот флакон. Ему показалось, что такой аромат ей бы понравился. Глубокий, мужественный, но не грубый. Загадочный, как она сама. Он снова взял шляпу, надел её, поправил, надвинув на лоб, и, бросив последний взгляд в зеркало, вышел из гардеробной. Время поджимало. Он почти бежал по коридору, но, завернув за угол, у портрета Фауста и его родителей, он увидел мага. Фауст уже стоял там, готовый выйти в зал. Рядом с ним суетились два лакея, поправляя шлейф его огненного плаща, который переливался в свете свечей всеми оттенками алого и золотого. Фауст выглядел величественно и торжественно, как король, готовящийся к коронации. Люциан подошёл к нему. —Фауст, –окликнул он. Маг обернулся. На его лице, только что сосредоточенном, вновь расцвела тёплая улыбка. —Люциан! А вот и ты. Идём? Уже пора. Сейчас часы начнут бить полночь. Я так волнуюсь, как будто мне снова двадцать лет и я впервые выступаю перед публикой. —Я знаю, –Люциан подошёл ближе и, понизив голос, сказал: —Фауст, позволь мне объявить начало бала. Фауст на мгновение замер, удивлённо вскинув брови. Его лицо выразило искреннее изумление, которое быстро сменилось бурной, неподдельной радостью. Казалось, он готов был расцеловать Люциана. —Люциан... ты серьёзно? –переспросил он, и в его голосе послышались нотки детского счастья. —Ты хочешь сам... Но это же огромная честь! —Да, –твёрдо ответил Люциан. —Ты назвал нас своей семьёй. Так пусть вся эта публика, –он кивнул в сторону шумного зала, откуда доносились звуки музыки и смех, —знает, что у тебя есть настоящие братья. Пусть это объявлю я. Пусть видят, что Повелитель Фауст не одинок в этом мире. Что у него есть те, кто прикроет спину. Фауст, не сдерживая больше эмоций, шагнул к Люциану и крепко обнял его, прижав к себе с такой силой, словно боялся, что тот исчезнет. —Спасибо, брат, прошептал он, и Люциан почувствовал, как его плечо стало влажным от слёз. —Это лучший подарок за весь вечер. Лучше любых драгоценностей и магических артефактов. Лучше всего на свете. Они вышли в зал. Ровно в тот момент, когда тяжёлые стрелки часов сомкнулись на двенадцати, по залу разнёсся торжественный, величественный бой курантов. Звук был таким мощным, что, казалось, дрожали стены. Все звуки стихли. Музыка оркестра оборвалась на полуслове. Гости замерли в ожидании, сотни глаз устремились на лестницу. Фауст, величественный, как никогда, поднялся на несколько ступенек парадной лестницы, а Люциан остался стоять внизу, у подножия. Маг жестом пригласил его подняться, но Люциан лишь отрицательно качнул головой, сжимая в руке свою старую шляпу. Он хотел говорить отсюда, с того места, где стоял, от своих братьев, от той земли, которая была ему ближе, чем мраморные ступени. Когда последний удар часов затих, Люциан шагнул вперёд, в центр зала, под разноцветные огни, под сотни любопытных взглядов. Он поднял руку, призывая к тишине, хотя тишина и так стояла звенящая. Слышно было, как потрескивают свечи в люстрах. —Дамы и господа! –его голос, усиленный акустикой зала и его собственной внутренней силой, разнёсся под сводами, заставляя хрустальные подвески на люстрах мелко дрожать. —Час пробил! Он сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу. Сотня пар глаз смотрела на него, на этого человека в потрёпанной шляпе и безупречном фраке, и в этих глазах читалось предвкушение. Почему он говорит? —Сегодня особенный день! Сегодня мой брат, Повелитель Фауст, празднует двадцать пять лет своего достойного правления в этих древних стенах, доставшихся ему от славных предков! –он указал рукой на портрет родителей Фауста, висевший над лестницей. —Двадцать пять лет он нёс эту ношу, хранил традиции, приумножал славу своего рода. Я знаю его много лет. Я видел его в бою и в мире, в радости и в печали. И я могу сказать вам одно: лучшего хозяина, лучшего друга и лучшего брата этот мир не видел. Мы прошли с ним через такие огонь и воду, что иным и за тысячу лет не снились. И сегодня, в этот священный для него час, я объявляю... Он выдержал драматическую паузу, и в зале, казалось, никто не дышал. Даже оркестранты замерли с инструментами наготове. —Бал открытым! И в ту же секунду разноцветные огни вспыхнули с утроенной силой, залив зал каскадом голубых, лиловых, розовых и золотых искр. Оркестр грянул мощный, торжественный вальс, и сотня гостей взорвалась оглушительными, восторженными аплодисментами, смешанными с радостными криками. —Это будет лучший вечер в нашей жизни! –выкрикнул кто-то из толпы, и его крик потонул в общем ликующем гуле. —За Фауста! За хозяина! –зазвенели бокалы. Фауст, сияя от счастья, спустился к Люциану. Мужчины крепко пожали друг другу руки. В этом рукопожатии была не просто благодарность, а нерушимая клятва братства, понятная без слов. —Я присмотрю, чтобы всё прошло отлично, –сказал Люциан, и Фауст кивнул, зная, что эти слова стоят дороже любых обещаний. Не теряя ни минуты, Люциан направился через зал к барной стойке. По пути он заметил Акона, который, закончив свой диковинный танец, стоял в окружении восхищённых дам, смущённо улыбаясь своей белоснежной улыбкой. Люциан подошёл к нему и, не говоря ни слова, заключил могучего воина в крепкие объятия. Акон, удивлённо, но приятно, ответил тем же, сжав Люциана своими ручищами, словно медведь. —Отличный вечер, брат, –сказал Акон, и в его глазах светилась благодарность. —Духи предков сегодня особенно благосклонны к нам. Я чувствую их присутствие. —Это только начало, –ответил Люциан, хлопнув его по плечу. —Наслаждайся. Ты заслужил. Он нашёл Августа, который уже успел пригласить на вальс очередную даму и галантно кружил её по залу. Люциан перехватил его взгляд и поднял вверх сжатый кулак, древний жест боевого братства. Август, не прекращая танца, ответил ему тем же жестом, и в его глазах, на миг оторвавшихся от партнёрши, Люциан увидел ответную теплоту. Грейсон и Крейтон, уставшие от своей бешеной пляски, стояли в стороне, тяжело дыша, но на их лицах, даже на лице вечно мрачного Крейтона, блуждали тени улыбок. Крейтон, кажется, даже позволил себе расслабиться, его красноватые глаза, обычно полные боли, сейчас с интересом следили за танцующими парами. Люциан подошёл к ним и обнял каждого по очереди. Крейтон, к его удивлению, не отстранился, а наоборот, на миг прижался к нему, словно ища опоры. Грейсон лишь молча положил свою руку ему на плечо и коротко кивнул. Этого было достаточно. И вот, наконец, он добрался до барной стойки. Она была всё там же, в тени, вдалеке от шумной толпы. Пирелия сидела на том же месте, где он её оставил, терпеливо дожидаясь его возвращения. Она задумчиво крутила в руках пустой бокал, наблюдая за танцующими, и не сразу заметила его приближение. Её губы чуть заметно шевелились, казалось, она напевала про себя какую-то мелодию. Люциан не стал подходить к ней прямо. Он сделал крюк, бесшумно обогнул стойку и зашёл к ней со спины. Осторожно, чтобы не напугать, он постучал указательным пальцем по её плечу. Пирелия вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. То, что она увидела перед собой, заставило её сердце на миг замереть, а потом бешено заколотиться. Перед ней стоял Люциан. Он слегка наклонился к ней, и в его протянутой руке, раскрытой ладонью вверх, покоилось приглашение, не требующее слов. Его волосы, которые ещё час назад были растрёпаны, теперь были аккуратно зачёсаны назад, открывая суровое, красивое лицо с резкими, но благородными чертами. Идеально завязанная чёрная бабочка сидела на его шее, завершая элегантный образ. Но самое главное, от него исходил тот самый, дымный, терпкий, дразнящий аромат, который она обожала больше всех других запахов в мире. Аромат старого леса после дождя, дыма костра и благородной кожи. Аромат, который она считала забытым, аромат её детства, её погибшей родины, того самого леса, где она играла маленькой девочкой, ещё до того, как попала в Чистилище. —Не хотите ли вы станцевать со мной, мисс Пирелия, –его голос звучал низко и проникновенно, —или лучше сказать, госпожа Пирелия? Пирелия смотрела на него, на его протянутую руку, и не могла вымолвить ни слова. Её щёки залил густой, горячий румянец, который, кажется, залил даже кончики ушей и спустился на шею. Её красные глаза расширились, в них смешались изумление, радость и что-то ещё, чему она сама боялась дать название. Он зовёт меня танцевать... –пронеслось у неё в голове, пока она, как заворожённая, смотрела на его ладонь. —Этот суровый, обожжённый войной человек, лидер Пламени Пустоши, чьё имя наводит ужас на демонов, стоит передо мной, как галантный кавалер, и приглашает на танец. Он причёсан, он надел бабочку... И этот запах... Откуда он знает? Это невозможно... Это запах моего детства, запах лесов, где я играла маленькой девочкой, ещё до Чистилища... Тот самый запах, который я пыталась воссоздать в своих снах, но никогда не могла... Неужели это судьба? Неужели все эти годы одиночества и тьмы были лишь для того, чтобы я встретила его здесь, сегодня, в этом зале, под этими огнями? Её разум лихорадочно искал ответы, но сердце уже всё решило за неё. Оно колотилось где-то в горле, требуя одного, согласия. Прошло несколько долгих, как вечность, секунд, прежде чем она, наконец, пришла в себя. Медленно, почти благоговейно, она положила свою маленькую, тёплую ладонь в его протянутую руку. Её пальцы дрожали, но не от страха, от волнения, от счастья, от невероятности происходящего. Люциан мягко, но уверенно сжал её руку и помог ей встать с высокого стула. Одним плавным, но сильным движением он притянул её к себе, близко-близко, так, что она почувствовала жар, исходящий от его тела, и тот самый дразнящий аромат стал ещё ощутимее, окутал её, словно невидимое облако. Её грудь на миг соприкоснулась с его грудью, и Пирелия почувствовала, как краска стыда и смущения заливает её лицо с новой силой. Сердце её готово было выпрыгнуть из груди. Но она не отстранилась. Наоборот, подняв на него свои красные, сияющие глаза, она увидела в его взгляде не грубое желание, а нежность и трепет, которые так не вязались с его суровой внешностью. И от этого её сердце растаяло окончательно. Она была рада. Безумно, до умопомрачения рада. Они закружились в медленном танце. Это был не стремительный вальс, который танцевали остальные гости, а их собственный, особенный танец. Они двигались плавно, почти невесомо, в своём собственном ритме, отгородившись от всего мира. Разноцветные огни вокруг них мерцали, вспыхивали и гасли, создавая вокруг них волшебный, мерцающий кокон. Красные, синие, зелёные, золотые блики скользили по их лицам, по одежде, и в этом сказочном свете они оба казались сошедшими со страниц древней легенды. —Спасибо, –прошептала Пирелия, когда они сделали первый круг. —Это... это невероятно. Я даже не мечтала... —Это тебе спасибо, –тихо ответил Люциан, не сводя с неё глаз. —За то, что согласилась. За то, что ждала. За то, что ты есть. —Я и не думала уходить, –улыбнулась она. —Вы обещали вернуться. А я... я привыкла верить обещаниям. В Чистилище, если кто-то давал обещание и не сдерживал его, это могло стоить жизни. Там слово было дороже золота. —Даже обещаниям такого старого грешника, как я? –усмехнулся Люциан. —Особенно таким, –серьёзно ответила Пирелия. —В ваших глазах, Люциан, я вижу правду. Как бы вы ни пытались её спрятать за этой вашей циничной усмешкой. Я вижу человека, который устал от войны, но не устал от жизни. Который потерял всё, но не потерял себя. Он ничего не ответил, только крепче прижал её к себе, и они продолжали кружиться в танце, ведя свой неспешный, интимный разговор. —Ты невероятно легко двигаешься для человека, который только что признался, что не мастер красивых речей, –заметила Пирелия, когда они проплывали мимо колонны, увитой живыми цветами, от которых исходил пьянящий аромат. —Это не речи. Это другое, –ответил Люциан. —Здесь говорит тело. Оно всегда честнее слов. Словами можно обмануть, притвориться, скрыть правду. А тело... тело не умеет лгать. Оно выдаёт всё, что мы чувствуем. —Значит, твоё тело говорит мне, что тебе... приятно со мной? –она поддразнивала его, и в её глазах плясали озорные искорки, отражая разноцветный свет. —Моё тело, –медленно, с расстановкой произнёс Люциан, приблизившись губами к её уху, отчего по спине Пирелии пробежала дрожь, а мурашки побежали по коже, —говорит мне, что я не хочу, чтобы этот танец заканчивался. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда. Пирелия покраснела ещё гуще, но не отвела взгляда. Наоборот, она смотрела на него с такой нежностью, что у Люциана перехватило дыхание. —А твоё тело? –спросил он, чуть отстраняясь, чтобы видеть её лицо. —Что говорит оно? —Оно говорит, –прошептала Пирелия, и голос её дрожал от волнения, —что я тоже не хочу, чтобы этот танец заканчивался. Что я готова танцевать с тобой вечность. Что я... что я никогда не встречала никого, похожего на тебя. Они замолчали, наслаждаясь близостью, музыкой и волшебством момента. Люциан чувствовал, как её тёплая ладонь лежит в его руке, как её дыхание касается его шеи, и впервые за многие годы его внутренний демон, его вечный огонь, утих, затаился, не требуя крови и мести. Осталась только она. Только Пирелия. —Расскажи мне ещё о себе, –попросил он, когда они сделали очередной круг. —О Чистилище. О том, как ты там выжила. О музыке. О том, что заставило тебя не сломаться. Пирелия задумалась на мгновение, а потом начала рассказывать. Говорила она тихо, но каждое её слово отзывалось в душе Люциана. —В Чистилище было холодно. Всегда. Даже когда магические огни горели в залах, холод проникал в кости. Стены там были сложены из чёрного камня, который, казалось, впитывал в себя всё тепло. Мы, ученики, жили в крошечных кельях без окон. Единственным светом были магические сферы, которые зажигали наставники, когда приходили с очередным уроком. —Как ты там оказалась? –спросил Люциан. —Тебя продали? Родители отдали? Или ты родилась там? —Никто не знает, –покачала головой Пирелия. —Мои первые воспоминания–это уже Чистилище. Я просто однажды открыла глаза и поняла, что я там. Наставники говорили, что меня принесли туда младенцем. Что у меня с рождения был дар к тёмной магии, и меня сочли опасной для обычного мира. Или, наоборот, ценной, которую нужно развить. Они никогда не говорили правды. —Жестоко, –только и сказал Люциан. —Это было моей жизнью, –философски заметила Пирелия. —Я не знала другой. Я думала, что так и должно быть. Что все дети живут в холоде и страхе, что все учатся убивать взглядом и защищаться от проклятий. Пока однажды... –она запнулась. —Пока однажды? –переспросил Люциан. —Пока однажды я не увидела сон, –улыбнулась Пирелия. —Мне приснился лес. Зелёный, тёплый, полный жизни. Солнце пробивалось сквозь листву, птицы пели, а я бежала босиком по траве и смеялась. Это было так непохоже на Чистилище, что я проснулась в слезах. И тогда я поняла: где-то есть другой мир. Другой, настоящий. И я захотела найти его. —И ты нашла, –сказал Люциан. —Я ищу до сих пор, –ответила Пирелия. —Но сегодня мне кажется, что я стала чуточку ближе. Ближе, чем когда-либо. Они снова замолчали, но это молчание было наполнено смыслом. —А знаешь, –прервал он молчание, когда очередная мелодия подходила к концу. —Ты обещала сыграть мне на своей гитаре. Я бы очень хотел послушать твою музыку. Не здесь, среди этой суеты, а там, где нам никто не помешает. Пирелия подняла на него сияющие глаза. —Прямо сейчас? Здесь? Люциан оглядел шумный зал, полный гостей, громкую музыку, звон бокалов. —Нет. Не здесь. Здесь слишком шумно и людно. Я хочу услышать твою музыку так, как она того заслуживает. В тишине. Наедине. Только ты, я и звёзды. Пирелия улыбнулась, но тут же слегка нахмурилась. —Но как мы выйдем? Через главный вход? Там же толпа, нас увидят, начнутся вопросы... Фауст расстроится, если гости начнут сплетничать. Люциан чуть заметно усмехнулся, и в его глазах мелькнул огонёк авантюризма. —Просто иди за мной. Я теперь знаю здесь каждый угол. Фауст показывал мне план дворца, когда мы готовились к балу. Тут есть запасной выход, который ведёт прямо на задний двор, в сад. Никто нас не заметит. Мы будем там совершенно одни. Он взял её за руку, и они, бесшумно лавируя между танцующими парами и группками беседующих гостей, направились к неприметной двери за тяжёлой бархатной портьерой в дальнем конце зала. Никто не обратил на них внимания, все были увлечены танцами и разговорами. Тем временем, восьми часам ранее, в доме Лорны... Вран, весь уставший, стоял на одном колене посреди лесной поляны, тяжело опираясь на свой посох. Зелёное свечение вокруг него медленно угасало, и он дышал тяжело, как загнанный зверь. Напротив него, в такой же уставшей позе, опустившись на землю, сидела Вуджа. Её грудь тяжело вздымалась, длинные косы растрепались, по лицу струился пот, но в тёмных глазах горел торжествующий огонь. —Твои мотивы чисты, как и ты, –произнёс Вран, с трудом переводя дыхание. Его голос звучал хрипло, но в нём чувствовалось искреннее уважение. —Я прошу прощения за эту дуэль. Духи требовали проверки. Я должен был убедиться. Вуджа подняла на него взгляд и улыбнулась усталой, но довольной улыбкой. —В этом нет вашей вины, шаман, –ответила она, и голос её, хоть и уставший, звучал ровно. —Давно я так не боролась. Это была честь для меня. Вы сильный противник. Вран медленно, с достоинством поднялся на ноги и протянул ей руку, помогая встать. Вуджа приняла помощь, опираясь на его плечо. —Прошу тебя, Вуджа, –сказал Вран. —Пройдём в дом. Там мы всё обсудим. Там те, кто тоже жаждет встречи с Грегором. Им нужна твоя помощь. Вуджа кивнула, подобрала свой ритуальный посох, украшенный перьями, и они вместе направились к дому. В гостиной их уже ждали. Лион, всё ещё закутанный в плед, сидел в кресле, но в его глазах горела решимость, а рука сжимала подлокотник так, что костяшки побелели. Вейн, опираясь на спинку кушетки, стоял, сжав кулаки, и его единственный глаз пылал холодной яростью, готовой вырваться наружу. Лорна поднялась с ковра и шагнула навстречу вошедшим, с интересом разглядывая незнакомку в одеждах древнего племени. —Это Вуджа, –представил девушку Вран. —Она из племени Акона. Она ищет его. И, кажется, готова идти с нами. Вуджа обвела взглядом присутствующих. Изуродованное лицо Вейна, бледного, но несломленного Лиона, прекрасную и опасную Лорну. Она чувствовала исходящую от них силу и боль. —Я знаю, кто такой Грегор, –тихо сказала она. —И я знаю, что он сделал. Духи рассказали мне. Они плачут по ночам, вспоминая те земли, которые он сжёг. Я пойду с вами. Акон мой соплеменник, последний из нашего рода. Я не могу оставить его. —Но как мы найдём Акона и остальных? –спросил Лион, приподнимаясь в кресле. —У нас нет проводника. Мы не знаем, где они. Они уехали на поезде, и след их потерян. Вуджа покачала головой, и её длинные серьги мелодично звякнули. —Проводник не нужен. Я смогу найти Акона по его духовному следу. Мы связаны кровью наших предков. Куда бы он ни пошёл, я рано или поздно выйду на его след. А вместе с ним найду и остальных. Духи укажут путь. Вран согласно кивнул, его глаза под капюшоном одобрительно блеснули. —Она права. Духовный след не обмануть. Но нам нужно знать, откуда начинать поиски. Локомотив, на котором они уехали. Станция, куда они направлялись. Это даст нам отправную точку. Вуджа решительно направилась к двери, ведущей во двор. —Я выйду на улицу. Мне нужно полное сосредоточение, чтобы уловить след Акона. Это может занять время. Духи не всегда отвечают сразу. —Я помогу тебе, –вызвался Вран, беря свой посох. —Шаман и провидица вместе–сила, способная пробить любую завесу. Вдвоём мы быстрее найдём ответ. Они вышли во двор и замерли под звёздным небом. Вечер был тихим, только сверчки стрекотали в траве. Вран закрыл глаза, призывая духов, шепча древние слова на забытом языке. Его посох начал слабо светиться зелёным. А Вуджа, подняв свой посох с перьями, начала тихо напевать древнюю, гортанную мелодию, которая, казалось, шла из самой глубины веков. Прошло несколько долгих, напряжённых минут. Лион, Лорна и Вейн замерли у окна, наблюдая за ними. Наконец, Вуджа резко открыла глаза, и её зрачки, казалось, расширились, заполнив всю радужку чернотой. Она застыла, глядя в пустоту. —Я вижу его! –воскликнула она, и голос её звучал глухо, словно издалека. —След Акона ведёт на восток. К старой железнодорожной ветке, что идёт через пустоши. Там была станция... –она на миг замолкла, вслушиваясь в голоса духов. —Станция "Мёртвый обрыв"! Они уехали оттуда на поезде. Я вижу локомотив, мчащийся сквозь ночь... В нём они. Все пятеро. Вран кивнул. Этого было достаточно. —Идём! –приказал он, и они вернулись в дом. —Собирайтесь. Мы выступаем немедленно. Нам нужно добраться до станции, а оттуда следовать за поездом. Если повезёт, мы нагоним их или хотя бы найдём тех, кто видел, куда они направились. Вейн, стиснув зубы от боли, но с трудом поднялся на ноги. Его лицо исказила гримаса, но он не издал ни звука. —Я готов, –прохрипел он. —Ради мести я пройду хоть через ад. Лион, отбросив плед, встал с кресла, сжимая в руке Кровожадный Револьвер, единственное, что у него осталось от былого величия. —Мой револьвер со мной. Остальное не важно. Лорна затянула ремни на своих сапогах, поправила кобуру с пистолетом и взяла рапиру. Её фиолетовые волосы развевались, когда она двигалась. —Мы готовы, –сказала она. —Веди нас, Вуджа. Они вышли из дома и быстрым шагом, почти бегом, направились в лес, ведомые Вуджей, чьи глаза светились в темноте неземным светом, указывая путь. Ночь сомкнулась вокруг них, но они не боялись, ими двигала ярость и надежда. —Откуда ты, Вуджа? –спросил Лион, когда они пробирались сквозь густые заросли, раздвигая ветки. —Ты и правда из племени Акона? Расскажи о себе. —Да, –коротко ответила девушка, не сбавляя шага. —Наше племя было уничтожено много лет назад. Я выжила чудом. Скиталась, училась выживать, слушала голоса духов. Я всегда знала, что Акон, последний великий воин нашего племени, жив. И я искала его все эти годы. Духи говорили мне, что он нуждается во мне. —А как ты выжила? –поинтересовалась Лорна, с интересом разглядывая странную девушку, чья одежда так отличалась от их собственной. —Спряталась. В пещере, глубоко под землёй, куда убийцы не могли залезть. Духи укрыли меня от их глаз. Я пробыла там несколько дней, питалась кореньями и водой, что сочилась со стен. А когда вышла... –её голос дрогнул, —всё было кончено. Племени больше не существовало. Только пепел и кости. Вейн, шедший позади всех, мрачно хмыкнул. Его единственный глаз сверкнул в темноте. —Духи, говоришь? Я тоже когда-то верил в высшие силы. Молился им, приносил жертвы. Пока они не отняли у меня всё. Мою жену, мой народ. Где были твои духи, когда Грегор сжигал мою Цитадель? —Они не отнимают, –мягко, но твёрдо возразила Вуджа, даже не обернувшись. —Они испытывают. А иногда просто наблюдают, как мы сами рушим свои судьбы. Духи дают нам силу, но выбор всегда остаётся за нами. Вейн не ответил, лишь сильнее сжал рукоять своего Тесака-кровоспускателя, который с трудом, но нёс с собой. Слова Вуджи задели его за живое. Они шли быстро и молча, каждый думая о своём, но объединённые одной целью–местью и надеждой найти своих. Тем временем во дворце Фауста. Прошло около часа с начала бала: Бал был в самом разгаре. Зал гудел от музыки, смеха и звона бокалов. Разноцветные огни создавали сказочную атмосферу, и гости, раскрасневшиеся от вина и танцев, наслаждались вечером. Акон, как и предсказывал Люциан, танцевал. И не с кем-нибудь, а с той самой пожилой, величественной дамой, которой он помогал выйти из кареты. Она, забыв о возрасте и приличиях, кокетливо улыбалась своему могучему кавалеру, а он, осторожно, но уверенно вёл её в танце, и на его суровом лице, разрисованном боевыми полосами, застыло выражение искреннего, почти детского удовольствия. Время от времени он что-то говорил ей, склоняясь к уху, и дама заливалась довольным смехом. Август кружил в вальсе эффектную брюнетку лет сорока, с роскошными формами и громким, заразительным смехом. Его механическая рука, бережно придерживающая её за талию, нисколько её не смущала, а наоборот, вызывала живой интерес. Она то и дело бросала восхищённые взгляды на сверкающий металл и, кажется, уже строила планы, как заполучить этого загадочного мастера в свои личные оружейники. Август, в свою очередь, рассказывал ей какие-то истории, и она слушала, затаив дыхание. Крейтон, к своему собственному удивлению, тоже танцевал. Высокая, статная женщина с седыми прядями в тёмных волосах, одетая в строгое, но элегантное платье, сама пригласила его, и он, неловко переминаясь с ноги на ногу, но стараясь не наступать ей на ноги, согласился. Его красноватые глаза, ещё недавно полные боли, сейчас чуть расфокусированно смотрели на свою партнёршу, и в них, кажется, начинало просыпаться что-то похожее на интерес. Она что-то говорила ему, улыбалась, и он даже пару раз кивнул в ответ. Грейсон, который танцевать так и не научился, стоял в стороне, прислонившись к колонне, и просто наблюдал. Его золотые когти, спрятанные в карманах, тихонько постукивали по бедру в такт музыке. Рядом с ним, кокетливо поглядывая на загадочного незнакомца в алом шарфе, переминалась с ноги на ногу полноватая дама в невероятно пышном розовом платье. Она то открывала рот, чтобы заговорить, то снова закрывала, не решаясь. Наконец, она набралась смелости и что-то спросила. Грейсон повернул к ней голову, и его глаза в прорезях маски блеснули. Он медленно кивнул и даже, кажется, чуть наклонился, чтобы лучше слышать. А в это время на заднем дворе дворца царила совершенно иная атмосфера. Люциан и Пирелия сидели на краю мраморного фонтана в центре роскошного, утопающего в цветах сада. Задний двор дворца Фауста был настоящим произведением садово-паркового искусства. Высокие, стриженые изгороди из самшита образовывали уютные, скрытые от посторонних глаз аллеи и беседки. Мраморные статуи античных богов и героев, подсвеченные снизу мягким голубоватым светом магических фонарей, казались живыми, готовыми в любой момент сойти с пьедесталов. В центре сада, где они сидели, бил небольшой, но изящный фонтан: бронзовый тритон, трубящий в раковину, из которой тонкими струйками стекала прозрачная, искрящаяся в лунном свете вода. Вокруг фонтана, в огромных каменных вазах, буйно цвели розы всех мыслимых оттенков, от белоснежных, как первый снег, до тёмно-бордовых, почти чёрных, и их пьянящий аромат смешивался с прохладой ночного воздуха. Над головой, в тёмном, бархатном небе, сияли мириады крупных, ярких звёзд, и их холодный свет соперничал с тёплым, живым мерцанием магических огней, рассыпанных по саду. Пирелия сидела, слегка подобрав ноги, и её гитара покоилась у неё на коленях. Она играла. Пальцы легко и уверенно бегали по струнам, извлекая из инструмента не просто звуки, а настоящую, живую музыку. Это была не та громкая, бравурная мелодия, что гремела в бальном зале. Это было нечто интимное, глубокое, полное тоски по утраченному дому и светлой надежды на будущее. Она тихо напевала мелодию, слова которой были на древнем, забытом языке, и её голос, чистый и пронзительный, идеально сочетался со звуками гитары. Люциан сидел рядом, опершись локтем о край фонтана, и смотрел на неё. Он смотрел, как лунный свет играет в её белых, как первый снег, волосах, придавая им серебристый отлив, как вздрагивают её длинные ресницы, когда она берёт особенно высокую ноту, как её губы шевелятся, произнося незнакомые, прекрасные слова. И в его взгляде не было ничего, кроме всепоглощающего, безграничного восхищения. Он был влюблён. По-настоящему, глубоко, по-мальчишески отчаянно влюблён в это странное, неземное создание. Она закончила очередную мелодию, и последний аккорд долго плыл в тёплом ночном воздухе, отражаясь от каменных статуй и затихая где-то в ветвях цветущих кустов. Пирелия подняла на Люциана сияющие глаза и, заметив его взгляд, смущённо улыбнулась. —Тебе понравилось? –спросила она тихо, хотя ответ уже знала. —Ты даже не представляешь, как, –ответил он, и голос его дрогнул от переполнявших его чувств. —Это было... это было похоже на что-то, чего я ждал всю жизнь, сам не зная об этом. Пирелия покраснела и отвела взгляд, но на её губах играла счастливая улыбка. —Я рада, –прошептала она. —Я очень рада, что ты здесь. Что ты слушаешь. —Я готов слушать тебя вечность, –сказал Люциан, и это не было преувеличением. Она, игриво прикусив губу, вдруг протянула ему гитару. —Не хочешь попробовать сыграть на ней? Люциан опешил. Он смотрел на инструмент, на эти светящиеся струны, на причудливые узоры на корпусе, и впервые за долгое время почувствовал себя абсолютно неуверенно. Этот человек, не боящийся ни демонов, ни смерти, вдруг испугался простой гитары. —Я... –он замялся, и на его суровом лице появилось выражение, какого Пирелия ещё не видела, почти детская робость и смущение. —Я не очень хорошо играю на гитаре. Честно говоря, совсем не умею. У меня и инструмента-то никогда не было. Но Пирелия продолжала смотреть на него с той же игривой улыбкой, и её взгляд был таким тёплым и поощряющим, что Люциан не смог отказать. Он осторожно, словно боясь повредить драгоценность, взял гитару в руки. Инструмент оказался на удивление лёгким и тёплым, словно живой, и вибрировал в такт его сердцебиению. Он неловко положил пальцы на струны. —У неё есть имя? –спросил он, чтобы отвлечься от своей неловкости. —Есть, –ответила Пирелия, и в её голосе появилась гордость. —Я назвала её "Испепеляющая баллада". Потому что её звуки могут согреть душу друга. —Хорошее имя, –кивнул Люциан и, собравшись с духом, провёл пальцем по струнам. Раздался нестройный, корявый звук, похожий на крик раненого животного. Он попробовал ещё раз, потом ещё. Получалось у него, мягко говоря, отвратительно. Ни мелодии, ни ритма, просто хаотичный набор звуков. Пирелия, глядя на его сосредоточенное лицо и на то, как он старательно, но безуспешно пытается извлечь из гитары хоть что-то путное, не выдержала и тихо рассмеялась. Её смех был лёгким и мелодичным, как журчание фонтана, и в нём не было ни капли насмешки, только бесконечная нежность. —Ну, у тебя есть чему поучиться, –сказала она, отсмеявшись. —Но знаешь, для первого раза неплохо. Главное–ты не боишься пробовать. Люциан, смущённый, но почему-то не обиженный, а наоборот, согретый её смехом, поиграл ещё минут пять, наслаждаясь уже не музыкой, а самим процессом, ощущением инструмента в руках, и, главное, её присутствием рядом. Он чувствовал себя мальчишкой, впервые взявшим в руки игрушку. Потом он аккуратно вернул гитару хозяйке. —Держи. Я, пожалуй, ограничусь ролью слушателя, –усмехнулся он. —У тебя это получается гораздо лучше. Гораздо, гораздо лучше. Пирелия взяла гитару и, помолчав, глядя на звёзды, сказала: —Я хочу сыграть для тебя последнюю мелодию. Я сама её придумала. Ещё в Чистилище, когда мне было особенно одиноко. Она о надежде. О том, что даже в самой кромешной тьме можно найти свет. О том, что где-то есть человек, ради которого стоит жить. Она закрыла глаза, и её пальцы сами нашли нужные струны. Полилась музыка. Это было нечто невероятное. Мелодия то взмывала вверх, к звёздам, то падала вниз, в бездну отчаяния, чтобы снова возродиться из пепла, светлая и чистая. В ней слышались и плач, и смех, и шум дождя, и пение птиц. Люциан слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что она играет не на гитаре, а на струнах его собственной души, заставляя звучать те ноты, которые он считал давно оборванными, мёртвыми. Он чувствовал, как по щеке скатывается слеза, и не стыдился её. Когда последний звук затих, Пирелия открыла глаза. На её щеках играл лёгкий румянец, в глазах блестели слёзы. Она смотрела на Люциана, и в её красных глазах, таких же глубоких, как звёздное небо над ними, плескалось то же чувство, которое переполняло его. Любовь. Чистая, светлая, всепоглощающая. Она тоже влюбилась в этого сурового, израненного войной, но такого чуткого и нежного человека и совсем забыла о своей первоначальной миссии. Жаль только, что он ещё не знает её истинного возраста. Жаль, что правда, которая когда-нибудь откроется, может всё разрушить. Но сейчас, в этот момент, она была счастлива. Они разговорились. Говорили обо всём и ни о чём. О звёздах, которые сияли над ними, о музыке, которая соединяет души, о пустошах, где Люциан провёл столько лет, о магии, которая течёт в их крови. —Скажи, Пирелия, –спросил Люциан, когда они замолчали, глядя на звёзды. —Ты когда-нибудь боялась, что твоя магия, эта тьма внутри тебя, поглотит тебя? Что ты перестанешь быть собой? —Каждый день, –честно ответила она. —Каждую ночь, когда я оставалась одна в своей холодной келье. Я боялась закрыть глаза, боялась, что проснусь уже не собой. Что тьма станет мной. Но музыка... музыка спасала меня. Она напоминала мне, что я человек. —А если бы не было музыки? –спросил Люциан. —Тогда бы меня здесь не было, –просто сказала Пирелия. —Я бы стала одной из тех тварей, что живут в Чистилище и не помнят своего имени. Люциан молчал, поражённый её словами. —Я тоже иногда боюсь, –признался он. —Боюсь, что однажды это пламя в моем глазу поглотит меня. Что я перестану различать, где враг, а где друг. Что я сожгу тех, кого люблю. —Ты не сожжёшь, –уверенно сказала Пирелия. —Я вижу тебя. Я вижу твоё сердце. Оно не чёрное. Время летело незаметно, и они не замечали, как пролетают минуты. Они говорили о страхах, о надеждах, о том, что никогда и никому не рассказывали. Наконец, они оба встали. Люциан подошёл к ней почти вплотную и, задрав голову, посмотрел на бескрайнее звёздное небо. —Посмотри, Пирелия, –тихо сказал он. —Эти звёзды... Они в точности такие же, как те, что я видел совсем недавно. В Обители Тайн. Знаешь, когда я был там, я думал, что вижу их в последний раз. Я думал, что моя жизнь не имеет смысла, что впереди только война и тьма, что я обречён на вечное одиночество. Он перевёл взгляд на неё, и в его глазах, даже в горящем, была такая нежность, что у Пирелии перехватило дыхание. —А теперь я стою здесь, рядом с тобой, и думаю... Может быть, это судьба привела меня сюда? Не просто чтобы сражаться с Грегором, а чтобы... –он запнулся, не в силах подобрать слова, но его взгляд говорил сам за себя. Пирелия смотрела на него, и её сердце бешено колотилось. Она понимала, что он хочет сказать, потому что чувствовала то же самое. Люциан медленно, словно боясь спугнуть её, положил руку ей на талию и мягко, но настойчиво притянул к себе. Пирелия ахнула от неожиданности, но не отстранилась. Наоборот, её руки сами легли ему на плечи. Она чувствовала жар его тела, слышала его учащённое дыхание. Её грудь снова коснулась его груди, и краска залила её щёки, но теперь в этом не было ни капли смущения, только томительное, сладкое ожидание чего-то неизбежного и прекрасного. Люциан смотрел в её красные глаза, такие близкие, такие бездонные. Он медленно наклонил голову, приближаясь к её губам. Пирелия, заворожённая его взглядом, тоже потянулась к нему. Их губы разделяли какие-то миллиметры. Ещё мгновение... И в этот момент оглушительный грохот потряс дворец. Земля под их ногами дрогнула, так что они едва устояли на ногах. Из окон главного зала вырвались языки оранжевого пламени, и до них донеслись душераздирающие крики ужаса и боли. Стёкла со звоном посыпались на землю. Люциан вздрогнул, словно очнувшись от глубокого транса. Реальность обрушилась на него с ужасающей силой. Бал. Гости. Фауст. Грегор. Он забыл обо всём. Ослеплённый своим чувством к Пирелии, он забыл о своём долге, об обещании, данном Фаусту, об опасности, которая нависла над всеми ними. —Чёрт! –выдохнул он, отпуская Пирелию. Его лицо, только что такое нежное, исказилось гримасой ярости и отчаяния. —Как я мог так облажатьс и забыть про контроль бала! –крикнул он ей, уже на бегу к дверям дворца. —Мне нужно срочно спасать гостей! Держись здесь! Прячься! —Я с тобой! –Пирелия рванула за ним, сжимая в руках гитару. —Нет! –рявкнул Люциан, останавливаясь и резко оборачиваясь к ней. Его горящий правый глаз полыхал адским пламенем, но в голосе, несмотря на грубость, звучала искренняя мольба. —Это слишком опасно! Я не хочу, чтобы ты погибла! Эти твари не знают пощады! Останься здесь, умоляю тебя! Не дожидаясь ответа, он вломился в дверь, ведущую с заднего двора во дворец, и скрылся в дыму и пламени, которые уже начали вырываться наружу. Картина, открывшаяся его глазам, была ужасна. Главный зал, ещё недавно блиставший роскошью, превратился в филиал ада. Огромная воронка зияла в самом центре мраморного пола, из которой, шипя и разбрызгивая лаву, лезли магмовые твари. Они были ростом от двух до трех с половиной метров, с телом, покрытых спекшейся коркой лавы. Некоторые из них двигались хаотично, повинуясь лишь инстинктам, они набрасывались на всё, что движется, слепо и яростно. Другие, с более осмысленным взглядом горящих глаз, координировали атаку, жестами указывая своим менее разумным собратьям, куда нападать. Несколько тел гостей уже неподвижно лежали на полу, их нарядные костюмы дымились. Акон и Август, сражаясь спиной к спине, отбивались от наседающих тварей. Акон, используя свою Жгучую Хватку, разрывал тварей голыми руками, его кулаки светились от напряжения. Август, размахивая тяжёлым канделябром, как дубиной, сшибал тварей, пытающихся прорваться к гостям. Крейтон и Грейсон, пробиваясь сквозь паникующую толпу, выводили людей к главному выходу, криками и пинками заставляя их двигаться быстрее. А в центре этого хаоса, на лестнице, стоял Фауст. Он смотрел на своё творение, на свой долгожданный юбилей, на свой прекрасный дворец, превращающийся в руины, и лицо его искажала гримаса такой боли и ярости, что, казалось, он сам сейчас вспыхнет. Красная роза в его петлице увяла и почернела, осыпавшись пеплом. А потом он действительно вспыхнул. Огненный плащ за его спиной взметнулся огромным, ревущим пламенем, трость "Адский Судья" в его руках засветилась багровым светом, и он, издав боевой клич, полный отчаяния и гнева, ринулся в самую гущу тварей, разя их направо и налево магическими ударами, от которых твари разлетались в стороны. Люциан подбежал к Фаусту, отбиваясь от одной из тварей, метнувшейся ему под ноги, и пнув её ногой. —Фауст! Как они здесь оказались?! –крикнул он, перекрывая шум битвы и треск пламени. Фауст, не прекращая сражаться, ответил, и его голос звенел от ярости: —Бал проходил спокойно! Мы танцевали, веселились... И вдруг–толчки! Из-под земли! Я почувствовал магию за секунду до того, как пол провалился! –он швырнул сгусток пламени в морду крупной твари, и та с воем отшатнулась, залив всё вокруг лавой. —Одни твари–безмозглые животные, действуют на инстинктах! Но другие... другие явно умнее,но не настолько,как мы! Люциан встретился взглядом с Фаустом. В его глазах была боль и вина. —Прости меня, Фауст, –крикнул он, отбиваясь от очередной твари. —Я не уследил за балом. Я... отвлёкся. Я должен был быть здесь, а не... —Сначала разберёмся с ними, потом поговорим! –рявкнул Фауст, отмахиваясь от очередной твари. —Помоги вывести людей! Живых! Люциан рванул к Крейтону и Грейсону, которые как раз выпроваживали последнюю группу гостей через главный выход. Люди в панике выбегали наружу, в ночь, спотыкаясь и падая, дамы теряли туфли, мужчины бросали цилиндры. —Где оружие?! –крикнул Люциан, подбегая к ним. Крейтон, мрачный, как туча, сжимал в руках подобранный где-то тяжёлый подсвечник, которым только что оглушил одну из тварей. —Не знаем! –ответил он, перекрывая шум.—Фауст знает, но он сейчас занят! А без оружия мы как без рук! Эти твари обжигают нас! —А эти двое, –Грейсон кивнул в сторону Акона и Августа, которые продолжали сражаться в центре зала, —и без оружия держатся молодцом. Но долго они не продержатся! Их силы на исходе! Люциан выругался сквозь зубы. Нужно было заканчивать с этой бойней. Когда последние гости выбежали на улицу, Крейтон и Грейсон, вооружившись чем попало, тяжёлыми стульями, обломками мрамора, бросились помогать Акону и Августу. Люциан присоединился к ним. Пятеро, даже без своего привычного оружия, сражались с яростью обречённых, тесня тварей обратно к воронке. —Надо забрать наше оружие! –крикнул Август, отбиваясь от особенно настырной твари. —Если мы до него доберёмся, мы их в два счёта раскидаем! Мой молот! Где мой молот?! И в этот момент из коридора, ведущего в гардеробную, где они оставили своё оружие, вышел высокий магмовый приспешник. Он был крупнее остальных, почти три с половиной метра ростом, с вполне осмысленным взглядом в горящих глазах, которые горели злобным торжеством. В своих руках, покрытых спекшейся коркой лавы, он держал охапку знакомых предметов: золотой револьвер Солнце, тёмный Тень, Молот Правосудия, футляр с Плавящимися Когтями, винтовку Алый Прицел. —Случайно не это вы хотите обратно? –прорычал он, и его голос звучал как грохот камней в жерле вулкана. С этими словами он разжал руки. Оружие с жалобным звоном грохнулось на мраморный пол. А потом приспешник поднял свою тяжёлую, покрытую лавой ногу и с хрустом опустил её на бесценные реликвии, раздавливая их в щепки и бесформенный металл. —НЕТ! –заорал Август, бросаясь к нему, но было поздно. От его молота осталась лишь груда искореженного металла. —Уходим! –закричал Фауст, видя, как трещины побежали по стенам и потолку. —Дворец сейчас рухнет! Все к выходу! Но главный выход был уже завален обрушившейся колонной. Пути к отступлению не было. Они были в ловушке. И тут, словно ангел возмездия, из дверей запасного выхода, ведущего на задний двор, вышла Пирелия. Она стояла на пороге пылающего зала, её белые волосы развевались на ветру, красные глаза горели решимостью, а чёрная шляпа с черепом птицы сидела на её голове, как корона. В руках она сжимала свою гитару. —Пирелия?! –крикнул Люциан, в ужасе глядя на неё. —Я же просил тебя остаться! Там опасно! —Я не позволю тебе и твоим товарищам умереть здесь! –крикнула она в ответ, и голос её, звонкий и сильный, перекрыл грохот разрушения. Она вышла в центр зала, подняла гитару и с силой ударила по струнам. Из инструмента вырвался не просто звук, а мощная, тёмная волна чистой энергии, которая, расширяясь, накрыла весь зал. И в тот же миг все магмовые твари замертво попадали на пол, схватившись за головы. Они не умерли, но были оглушены, дезориентированы, не могли пошевелиться. Из их пастей вырывались только жалобные, скулящие звуки. Волна магии прошла сквозь них, парализуя. —Бегите! –крикнула Пирелия, указывая на дверь, из которой только что вышла. —К запасному выходу! Быстро! Они не заставили себя ждать. Люциан подхватил Пирелию за руку, и они, вместе с остальными, рванули к спасительной двери. Дворец рушился прямо у них за спиной. С потолка падали тяжёлые камни, пол проваливался, пламя жадно пожирало остатки былой роскоши. Фауст выбежал последним. Едва его нога ступила на траву заднего двора, как за его спиной с оглушительным грохотом рухнули остатки крыши, и прекрасный дворец, гордость его рода, превратился в пылающие руины. Языки пламени взметнулись в ночное небо, освещая всё вокруг зловещим оранжевым светом. Они стояли на усыпанной пеплом траве и смотрели на это чудовищное зрелище. Фауст медленно, словно во сне, повернулся. Его белоснежные волосы были опалены, по лицу текла кровь из рассечённого лба, смешиваясь с грязью и копотью. На глазах у него, у великого и гордого Повелителя Фауста, блестели слёзы. —Как... –прошептал он, и его голос дрожал. —Как они здесь оказались? –он перевёл взгляд на Люциана. В его глазах была мольба о правде, смешанная с невыносимой болью. —Люциан... как? Откуда они взялись? Почему мой дворец... почему всё... Все остальные, Акон, Август, Крейтон, Грейсон, Пирелия, молча смотрели на Люциана. Они знали, что сейчас произойдёт. Теперь настал момент истины. Люциан стоял, втянув голову в плечи, и смотрел на догорающие останки дворца, на пепел, кружащийся в ночном воздухе, на слёзы на лице Фауста. Внутри него снова, с утроенной силой, завыл тот самый голос самоуничтожения, вины и разочарования в самом себе. Он снова был виноват. Снова не смог, не успел, не сказал. Тяжесть правды, которую он носил в себе весь вечер, вдруг стала невыносимой. —Прости меня, Фауст, –слова давались ему с невероятным трудом, каждое было пропитано горечью. —Извини, что не рассказал тебе всё сразу, когда мы пришли. Ты имел право знать. Я думал... я хотел дать тебе этот вечер. Один счастливый вечер, без забот. Ты так ждал его, готовил столько лет. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. Правда жгла его изнутри сильнее, чем его собственное пламя. —Грегор вернулся. Не просто вернулся, он идёт за нами. А по дороге сюда на нас напали Грифоны Пустоши. Они устроили засаду на Локомотиве. Мы едва выжили. Андреас... Морской пленник... погиб, прикрывая наше отступление. Взорвал себя вместе с локомотивом, чтобы мы могли уйти. Фауст побелел, и без того бледный. —Вейн потерял всё. Всю свою Цитадель, весь свой народ. Он едва спасся, и то чудом. Лион был на волосок от смерти после дуэли с одной из приспешниц Грегора. Они сейчас в доме у Лорны, еле живые. Вран их выхаживает. Голос Люциана дрожал, но он продолжал, не в силах остановиться. —Я не сказал тебе, потому что хотел... хотел, чтобы у тебя была эта ночь. Одна ночь счастья, перед тем как всё рухнет. Я думал, мы успеем. Думал, Грегор не придёт так скоро. Но он знал. Он знал, что мы здесь. И он пришёл. Он замолчал, опустив голову, готовый принять любой гнев, любое обвинение. Фауст смотрел на него, и в его глазах боролись боль, гнев, неверие и... понимание. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого вдруг обессиленно опустился на колени прямо в пепел и закрыл лицо руками. Его плечи вздрагивали. —Мой дом... –прошептал он. —Всё, что оставили мне родители... Всё пошло прахом. Люциан подошёл к нему и положил руку на плечо. Слова были бессильны. Вокруг них догорали руины, и в свете пожара лица всех присутствующих казались масками, вырезанными из камня.