Глава 3

Вечер опускался медленно, будто и он боялся дотронуться до выживших. Солнце тонуло за соснами, оставляя после себя лишь вытянутые полосы света — длинные, как шрамы. Воздух у озера был влажным и прохладным, но в нём всё ещё витал привкус гари, словно мир не мог надышаться после огня. Люди лежали прямо на траве — кто растянувшись, кто свернувшись по младенчески. Они пили воду, перевязывали раны, дышали глубоко и медленно, принимая каждое дыхание как маленькую победу, как решение жить ещё минуту. Дети почти не разговаривали. Они держались за взрослых — за руки, за одежду, за хоть что-то настоящее, что ещё не исчезло в этом хрупком мире. Гейл обходил лагерь, как тень. Следил за тем, чтобы костёр не дымил слишком сильно, чтобы никто не подходил слишком близко к воде, чтобы у раненых не сбивались бинты. Он делал всё это машинально, не осознавая, как давно каждое движение стало рефлексом. Рори шёл за ним. Уже не мальчик — маленький мужчина с серьёзными глазами. В руках у него была охапка сухих веток — собранных аккуратно, будто он нес на себе часть ответственности Гейла. — Здесь, — тихо сказал Гейл, указывая на место между двумя камнями. — Ветер не разнесёт свет. Они развели маленький костёр — угольно-тёплое пятно в темноте. Свет был слабым, неярким, осторожным. Не чтобы согреть — чтобы напомнить: они всё ещё живы. Рори сидел рядом, дуя на огонь так, словно от этого зависела чья-то судьба. Прим сидела рядом с матерью, прижавшись всем телом. Она дрожала — не от холода, от того, что не решалась сказать вслух. Она подползла ближе к Гейлу, будто боялась, что её вопрос может раствориться на воздухе. — Она жива? — прошептала она почти беззвучно. — Китнисс… она ведь жива, правда? Шёпот ударил по миссис Эвердин сильнее ножа — она закрыла глаза, стиснув губы. Гейл присел перед ними, упёршись ладонью в траву, чтобы скрыть дрожь руки. Говорил ровно, так, как говорит человек, которому верят по умолчанию. — Китнисс жива, — произнёс он. — Я уверен. И Пит рядом. Он не отпустит её. Прим кивнула, уткнулась лицом в мамино платье. В этом кивке была вера — слишком тяжёлая для девочки, слишком чистая для этого мира. А внутри Гейла слова разрывали его. Если бы он был рядом… Если бы он мог защитить её… Если бы не этот чертов огонь, который лишил его дома, возможности, выбора — всего. Он чувствовал себя предателем за то, что она там, под прицелом Капитолия, а он здесь, возле озера, пытается собрать людей по кусочкам. Он злится, что не рядом. Бесится, что не знает, что с ней. Сгорает от того, что ничего не может сделать. И хуже всего — уверенность начала отходить, как берег под водой. Он смотрел на огонь, на то, как отражение пламени дрожит в озере. И мысли приходили одна за другой — тяжёлые, острые, как камни, шлифованные водой. Капитолий сжёг двадцать тысяч человек. Тех, чьи имена он знал. Тех, чьих детей видел. Живьём. Без колебаний. Если они сделали это — что могло остановить их от убийства одной девочки? Семнадцатилетней. Которая стала символом неповиновения. От этой мысли его затошнило. Он ненавидел её — не мысль, а то, что она появилась. То, что он допустил её в голову. То, что теперь не мог выгнать. Гейл сжал челюсть до хруста. Плечи напряглись, грудь стянуло холодом. Если они стерли Дистрикт 12… Если вычеркнули его родной дом одним приказом… То что для них значит одна Китнисс? Он закрыл глаза — но картинки остались. Вспышка на арене. Экран, который погас. Гул толпы. Тишина. Опустевший воздух. Он никогда не боялся темноты. Но теперь боялся пустоты. Пустоты, где она может исчезнуть. Если она там одна… Если ранена… Если Пит… Страх работал точно, холодно, методично — как нож. — Она вернётся? — снова спросила Прим. Гейл встретился с её огромными, светлыми, уставшими глазами. В них было слишком много надежды, слишком много отчаяния — как будто всё внутри неё держалось на одном единственном ответе. Он хотел сказать правду. Сказать, что не знает. Что мир рухнул, и теперь нет правил. Но он сказал: — Да. Мы найдём её. Обязательно. Я обещаю. Прим выдохнула, словно перестала падать. Миссис Эвердин закрыла глаза — может, молясь, может, просто стараясь удержаться. А внутри Гейла снова что-то хрустнуло. Уверенность тонула. Маска держалась. Он смотрел на чёрную воду и думал: Если Китнисс жива — я дойду до неё. Верну. Спасу. И все они за это заплатят. С каждой мыслью ненависть не оживлялась — наоборот, холодела. Становилась твёрже. Принимала форму. Ночь над озером сгущалась медленно, но звук пришёл резко — как удар по нервам. Сначала задрожала вода. Потом листья. Потом — люди. Глухой, тяжёлый гул навис над лесом, прокатываясь волнами, от которых земля будто стонала. Кто-то сорвался первым — истеричным, сорванным криком. Следом закричали дети. Женщины хватали малышей, прижимали к себе, закрывая их головы руками, словно могли защитить от всего мира. Раненые пытались подняться, ругаясь от боли. Один мужчина, весь в бинтах, попытался вскочить, упал на колени — и всё равно пытался снова. Страх делал их неосторожными, опасными для самих себя. Толпа зашумела, расползаясь по поляне, словно готовая рвануть в разные стороны. — Они нас нашли! — выкрикнул кто-то, захлёбываясь паникой. — Они вернулись! Они добьют нас! Вспышка паники прошла по людям, как огонь по сухой траве. Гейл вскочил мгновенно — не думая. Тело двигалось быстрее сознания. Он бросился наперерез толпе, раскинул руки, удерживая бегущих: — В лес! Быстро — но не бежим! — перекрикивал он рев двигателей. — По одному! Ровно! Слушайте меня! Но его голос едва удерживал людей от хаоса. Над озером пронеслись огромные чёрные тени — массивные, почти бесшумные. Транспортники. Не капитолийские. Эти были шире, угловатее, тяжелее — такие Гейл не видел никогда. Гул двигателей заглушал всё… И вдруг — звук прорезал воздух. Голос — громкий, но спокойный. Ровный, как будто читающий инструкцию для выживших: — Это эвакуация. Мы из Дистрикта Тринадцать. Оставайтесь на месте. Повторяю: мы из Дистрикта Тринадцать. Тишина рухнула мгновенно. Будто кто-то выключил звук у мира. Гул в небе ещё висел, но люди больше его не слышали — только эти слова. Тринадцать. Тринадцать. Цифра, которая всю жизнь была призраком, мифом, угрозой для детей. Теперь — голосом над лесом. Женщина рядом с водой опустилась на колени, крепко прижимая ребёнка. — Они… живы? — прошептала она, словно боялась, что сама себя обманет. Мужчина, который минуту назад кричал о смерти, теперь стоял с пустым лицом. — Но нам всю жизнь говорили… что их нет… что они… — он не смог закончить. Старик, потерявший дом и всю семью, выдохнул глухо: — Значит… Капитолий лгал. Люди поднимали головы к небу — кто со страхом, кто с надеждой, кто с недоверием. Никто не знал, чему верить. Рори вцепился в Гейла, будто тот был единственным надежным объектом во всём мире. Прим смотрела на летающие машины широко раскрытыми глазами, пальцы её до побеления впивались в руку матери. Хейзел прикрыла рот ладонью — и по её взгляду было видно, что мир у неё под ногами рухнул второй раз за несколько дней. А внутри Гейла поднялось не облегчение. И не благодарность. А голодный, тёмный, тяжёлый ком. Капитолий лгал. Каждый урок в школе. Каждый кинофильм. Каждое предупреждение. Каждая история о «гибели» Тринадцатого. Всё было ложью. Ложью, которой его кормили с детства. Он чувствовал, как внутри растёт волна — холодная, как сталь. Ужас и усталость не уходили, но поверх них вырастал новый слой — спокойный, ровный, смертельно точный гнев. Если Тринадцатый был жив всё это время… Если скрывался, прятался, выживал… Значит, Капитолий прятал правду десятилетиями. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Один из планолётов описал широкий круг над озером и пошёл на снижение — плавно, но тяжело, будто пытался посадить целую тень на землю. Его корпус закрывал половину неба — огромное, угольно-серое брюхо, которое блестело под лунным светом. Когда машина приблизилась к земле, поток воздуха ударил в траву, прижимая её к почве. Пыль и сухие листья взвились вверх, закружились, побежали по поляне. Люди закрывали лица руками. Дети прижимались к родителям, ловя их одежду, как спасательный круг. Планолёт коснулся земли уверенно, тяжело — как человек, который давно не давал себе права остановиться. Гул стихал, превращаясь в вибрацию под ногами. Спускающаяся рампа раскрылась с глубоким металлическим выдохом. И первым на свет выступил солдат. Молодой. Лет двадцати пяти. Высокий, крепкий, с напряжённой линией плеч. В его глазах была не жесткость — концентрация. Взгляд человека, который уже видел слишком много боли. На груди — нашивка: Лейтенант Эйден Фальк. Он сделал шаг вперёд и оглядел толпу быстро, по-военному: одних — проверяя ранения, других — оценивая угрозу, всех — считывая. За ним спустились трое: двое медиков и техник с переносным сканером, готовые действовать без лишних вопросов. — Мы здесь, чтобы помочь, — сказал Эйден. Голос ровный, спокойный, такой, каким говорят люди, которых не выбить из равновесия. — Отойдите от рампы. Раненых — сюда, к нам. Но он не успел договорить. Миссис Эвердин прорвалась вперёд, расталкивая людей — страх толкал её сильнее, чем любая сила в мире. — Моя дочь! — её голос сорвался. — Китнисс! Где она?! Что с ней?! Эйден перехватил её за локти, удержав от падения, и заглянул в глаза так, как говорят правду, которую человек может не выдержать. — Она жива, — сказал он. Миссис Эвердин замерла. Будто слова не дошли до неё. Эйден повторил — мягко, но твёрдо: — Она жива. Сейчас — в медблоке. На карантине. У неё сильное истощение, травмы… Она в коме. Но состояние стабильное. Врачи уверены, что она скоро очнётся. Её ноги будто отрезали. Она упала на колени прямо в траву. Сначала — только короткий, сорванный вдох. Потом тихий звук, похожий на стон. А затем — рыдания, глубокие, освобождающие, тяжёлые. Прим бросилась к ней, обняла, прильнула всем телом. Плакала уже беззвучно, как будто в ней тоже что-то прорвалось. Гейл подошёл ближе, положил руку Прим на плечо — так, как умеют только те, кто держит себя ради других. Он чувствовал, как у него дрожат пальцы. Слово «жива» ударило в грудь, как ток. Но за ним стояли другие: Кома. Травмы. Карантин. Он хотел задать десятки вопросов — о Пите, о самой арене, о том, что же произошло. Но заставил себя проглотить их. Сейчас не время. Эйден повернулся к толпе: — Нам нужен координатор. Кто здесь главный? Толпа замерла. Люди переглядывались, прятали глаза, делали шаг назад — будто это слово было приговором. А потом взгляды начали поворачиваться в одну сторону. Медленно. Неумолимо. На Гейла. Он почувствовал эти взгляды всем телом — как вес мокрого камня. Но вышел вперёд. — Я, — сказал он коротко. — Что делать? Эйден не стал уточнять. — Быстрая эвакуация. Раненые — первыми. Потом дети. Затем женщины и старики. Мужчин загрузим последними. В одном планолёте — около трёхсот двадцати мест. Второй сядет через три минуты после нашего отбытия. Гейл уже двигался. — Все слышали! — крикнул он. —Раненые — к рампе! Дети — рядом с ними! Женщины — готовьтесь! Мужчины — держим линию и ждём! Люди слушались. Потому что после бомбёжки, после ада, после того, как они потеряли всё — они доверяли ему. Он поддерживал тяжелораненого мужчину под руку. Помогал женщине подняться по рампе. Подхватывал малыша, боявшегося ступить на металл. Он считал людей взглядом. Следил, чтобы никто не оступился. Чтобы ни один ребёнок не потерялся в толпе. Руки работали. Голос работал. Тело работало. Сам он — просто шёл впереди, вытягивая за собой мир, который почти умер. Люди поднимались по рампе медленно — будто боялись, что если поспешат, чудо рассыпется. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то оглядывался в небо, проверяя, не летят ли за ними бомбы. Ребёнок вцепился в руку Гейла так, что у того побелели пальцы. — Ты поедешь с нами? — спросил он тихо. Гейл присел на корточки. — Я приеду. Обещаю. — Но почему ты остаёшься? — Я должен убедиться, что никто не останется здесь. И что никто не испугается. Понимаешь? Мальчик кивнул и пошёл по рампе, всё ещё поворачиваясь, чтобы убедиться, что Гейл тут. Когда первый планолёт закрыл люк и начал подниматься, люди смотрели на него так, будто он уносил их души — и давал им новые. На лицах смешались страх… и надежда. Та самая, которой не было с момента бомбёжки. Эйден остался рядом с Гейлом. Стоял чуть сбоку — не слишком близко, но рядом, будто уже принял негласное решение: пока этот парень тут, он держит толпу. Он быстро сканировал взглядом тёмный лес, выживших, огни переносных фонарей. В небе усиливался гул. Приближался второй планолёт. Лейтенант бросил короткий взгляд на Гейла — не проверяющий, не начальственный. Уважительный. — Ты держишь их, — сказал он тихо. — Дистрикту Тринадцать такие нужны. Гейл молча кивнул. Ответ застрял внутри. Я просто не хочу потерять ещё кого-то. До посадки оставалась минута, когда к нему подошёл Рори — напряжённый, сжимающий нож так, будто тот удерживал его страх. — Гейл… — голос сорвался, но он заставил себя говорить. — Это правда? Тринадцатый… правда жив? Гейл посмотрел в его глаза — полные надежды и ужаса. — Правда, — сказал он. — Жив. И мы тоже будем. Рори выдохнул — первый глубокий вдох за всё время. Вик подбежал следом — измученный, но с чем-то вроде искры в лице. — Значит… — он сглотнул. — Значит, у нас будет новый дом? Дом. Слово ударило в грудь, как камень. Гейл кивнул. Хотя внутри знал: дом сгорел вместе с дистриктом. Но сказать мальчику это — значит украсть у него остатки сил. Он не успел ответить — к нему бросилась Пози, раскинув руки: — Я поеду с тобой! Я с тобой! Он поймал её, прижал к груди. Маленькие пальцы судорожно вцепились в ворот его куртки. — Слушай, — он наклонился ближе, чувствуя её дрожь. — Я прилечу. Правда. Она всхлипнула. Он крепче обнял. — Мы будем вместе. Просто подожди чуть-чуть. Я прилечу на следующем рейсе. Она кивнула, уткнувшись носом ему в шею. Когда подошло время загрузки, миссис Эвердин рванула к Гейлу: — А ты?! — её голос надломился. — Ты куда?! Она почти вытащила Прим обратно, но Хейзел решительно схватила её за руку, разворачивая внутрь планолёта. — Идём, — сказала она твёрдо, как может сказать только мать. — Ты нужна Прим. Она без тебя не поедет. Миссис Эвердин всё ещё смотрела на Гейла — взглядом, в котором смешались страх, благодарность и боль. Гейл поднял руку: — Я останусь последним. — Голос его был твёрдым. — Я должен убедиться, что все сели. Прим выбежала к нему и обняла так сильно, что он едва удержал дыхание. — Спасибо, Гейл… — её голос дрожал. — За всё. Он хотел что-то сказать. Хотел ответить. Но слова не прошли через горло. Он только обнял её. Крепко. Тепло. По-взрослому. И отпустил. Рампа закрылась. Планолёт дрогнул и пошёл вверх. И в небе мгновенно вспыхнули огни следующего рейса. Этот вылет был последним за ночь. Женщины, мужчины, малыши — все, кто не поместились в первые два, двинулись к рампе, словно к последнему канату, который держал их над пропастью. Гейл проверял каждого. Руками — чтобы поднять. Голосом — чтобы успокоить. Глазами — чтобы убедиться, что ещё дышат. — Кто меня слышит — идите к свету! — крикнул он в темноту. — Мы улетаем! И из кустов вышла девочка — лет шести, босая, в грязных носках, с огромными глазами, в которых отражалось всё: страх, растерянность, надежда. Он сразу подхватил её. — Ты с нами, — сказал он. Она кивнула, не отпуская его шеи. Эйден подошёл: — Это последний рейс на сегодня. — Он понизил голос: — Ещё один будет утром… но лучше забрать всех сейчас. Мы не знаем, какой будет следующий шаг у Капитолия. Гейл уже шёл по лагерю. Фонарь выхватывал пустые места, оставленные людьми, смятые тряпки, следы ног — свидетельства бегства и отчаяния. Он остановился. Послушал. Тишина. Даже лес перестал двигаться. Вдалеке тлел огненный след — остаток 12-го. — Всё, — сказал Гейл. — Тут никого. Поехали. Он ступил на рампу. Металл под его ногами дрогнул — как будто признал его вес. Перед тем как войти, он оглянулся: На озеро — спокойное, немое, как могила. На выгоревший лес — чёрные тени усталых сосен. На дым вдалеке — над тем, что когда-то было улицами, домами, жизнями. Он сжал зубы. Я вернусь, — подумал он. Но знал: вернуться больше некуда. Планолёт поднялся в воздух. Ветер хлестал ветки, воздух дрожал от турбин. Дети плакали — тихо, сдержанно, будто боялись спугнуть надежду. Они смотрели на Гейла, как будто именно он удерживал их новый мир от падения. Он сел рядом с мальчиком, который дрожал всем телом, и взял его за руку. И только тогда почувствовал: руки у него холодные. Сквозь шум турбин он услышал тихий, благодарный шёпот: — Спасибо… Гейл не ответил. Он смотрел в иллюминатор — туда, где в темноте лежал мёртвый контур Дистрикта 12. Погребённый под пеплом. Но живущий в каждом, кто сейчас сидел рядом. И, пока планолёт летел в сторону нового мира, он думал одно: Это не конец. И я больше не позволю им уничтожать тех, кого люблю.