Глава 4

Гейл сидел у иллюминатора, пальцами так крепко сжимая ремень, что побелели костяшки. Планолёт дрожал, будто его металлические рёбра спорили с самим воздухом. Вибрация проходила через всё — руки, грудь, мысли. Он ждал увидеть землю. Поле. Песок. Хоть что-то живое. Но земля… исчезла. Прямо под планолётом гигантский круглый люк разъехался в стороны, словно пасть чудовища. Стальная плита блеснула, отражая свет кабины, и чёрная глубина раскрылась под ними. Планолёт не приземлялся. Он нырял под землю — ровно, уверенно, как будто это обычная взлётная полоса. Люди вскрикивали, вцеплялись в подлокотники. Ребёнок захлёбывался плачем. Кто-то зажал глаза ладонями. Гейл замер, глядя в иллюминатор. Там, где должна была быть ночь, земля, деревья, была тьма — настоящая, плотная, техническая. Не небо. Не пещера. Бункер. Эйден даже не пошатнулся. Просто сказал тоном человека, который видит это каждый день: — Входим в главный транспортный шлюз. Не паникуйте, все под контролем. Он обернулся, словно объяснял детям, как работает дверь: — Тринадцатый живёт под землёй уже семьдесят пять лет. Слова прозвучали обыденно. Но они ударили Гейла, как удавка. Под землёй. Семьдесят пять лет. Как вообще… возможно? Планолёт опускался в огромный вертикальный цилиндр, стенки которого уходили вверх за пределы видимости. Ровные ряды белых ламп отражались в металле так ярко, что казались холодными звёздами. Эйден, воспользовавшись тишиной, продолжил — чётко, по-военному: — После Великого Восстания Капитолий собирался стереть нас с карты. Мы дали понять: если они ударят первыми — мы ударим в ответ. Ядерно. Он говорил без бравады. Будто это был пункт инструкции. — Это не был блеф. По салону прошла волна тишины. Даже дети забыли как плакать. — Они не рискнули, — продолжил он. — Вместо этого заключили с нами секретную сделку. Панему показывают руины, а мы… Он кивнул вниз. — Мы живём здесь. В «Гнезде». Слово прозвучало так, будто означало одновременно защиту и заточение. — Наземные здания — декорации. Картинка. Между лампами прошла тень переборки шлюза. — Мы выжили. С огромными потерями, но выжили. На минимальных запасах. В полной дисциплине. Он чуть нахмурился: — Миротворцы пытались добраться до нас. Не один раз. Но не смогли. Гейл слушал — и всё, что слышал, отзывалось в нём чем-то слишком знакомым. Жить, когда тебя считают мёртвым. Держаться, когда мир пытается сбросить тебя со счёта. Прятать правду. Выживать назло. Эйден поднял взгляд: — Сейчас Тринадцатый вступил в восстание. Официально. Мы помогаем всем, чем можем. В салоне повисла другая тишина. Не тревожная — ошеломлённая. Люди из Двенадцатого смотрели на Эйдена как на живую легенду. На того, кто пришёл из мира, который им запрещали даже представлять. И Гейл почувствовал — слишком хорошо — как эти взгляды скользят и на него. Как будто он тоже был частью чуда. Тот, кто спас. Кто вытаскивал из пламени. Кто держал людей, пока мир рушился. И внутри него поднялось что-то тяжёлое, коварное. Не гордость. Не достоинство. Тошнота. Не физическая — глубокая, как пустота в груди. Я не герой. Я просто не хочу потерять ещё кого-то. Этот груз давил сильнее, чем ремни кресла. Гейл снова посмотрел в иллюминатор. Металлические стены медленно поднимались вверх, словно закрывая над ними мир. Под землёй. В бункере. Среди чужой дисциплины и чужой власти. А перед глазами вновь вспыхивали обугленные улицы Двенадцатого. Люди, чьи руки тянулись к нему из огня. Дети с пустыми глазами. Дом, которого уже нет. Он глубоко вдохнул, пытаясь сбить нарастающий холод в груди. Впервые за всю дорогу Гейл понял: Они входят в новый мир. Чужой. Холодный. Слишком упорядоченный, чтобы быть безопасным. И опасный почти так же, как Капитолий — только по-другому. Мир, где ошибаться нельзя. И ему придётся стать ещё сильнее, чем был. Не ради себя. Не ради роли, которую все пытаются на него навесить. А ради тех, кто сидит рядом. И тех, кого он поклялся больше не потерять. Планолёт наконец перестал дрожать. Гул двигателей сменился тяжёлым металлическим рёвом — стены ангарного тоннеля раздвигались, пропуская их внутрь. Когда шлюз полностью раскрылся, открылась картина, от которой перехватывало дыхание: огромный подземный ангар, залитый белым светом прожекторов; ряды транспортников, стоящих ровно, будто вымеренных линейкой; люди в форме, движущиеся синхронно, как механизм. Гейл впервые ощутил масштаб Тринадцатого. Это не дистрикт. Это — машина, идеально выверенная и безжалостная. Рампа опустилась. И внутрь шагнул мужчина, от которого будто становилось теснее вокруг. Высокий, крепко сбитый, куртка сидит так, будто вшита прямо в кожу. Короткие седые волосы. Голубые глаза — холодные, точные, всё замечающие. Выправка — без единой ошибки. Боггс. Гейл ещё не знал его имени, но сразу понял: это человек с весом. Не статист, не просто офицер — стержень. Он подошёл прямо к Гейлу, без колебаний. — Ты — Гейл Хоторн? — голос ровный, командный, но не жёсткий. Скорее — уверенный. Гейл кивнул. — Я полковник Боггс. Уже гаслышан о тебе, — продолжил он. — Говорят, ты спас около девяти сотен человек. Впечатляет. Слова не звучали ни как похвала, ни как проверка — просто как факт, с которым он работает. Несколько человек из Двенадцатого подняли головы. Эйден обернулся — и посмотрел на Гейла по-другому, более внимательнее. Давление взглядов накрыло волной. Гейл выдохнул, с трудом удерживая себя в равновесии. — Я сделал то, что должен был, — тихо сказал он. — Верно, — Боггс кивнул коротко. — Президент Койн хочет, чтобы я взял тебя под своё крыло. Это прозвучало как приказ, а не предложение. Гейл моргнул — усталость заглушила любую реакцию. Но внутри всё равно вспыхнул вопрос: Почему я? Зачем им я? Кто такая Койн? Он не успел спросить. — Где Китнисс? — вырвалось само. Он шагнул ближе. — Эйден сказал… что она в коме. Это правда? Боггс покачал головой. — Нет. Облегчение было таким резким, что у Гейла перехватило дыхание. Но Боггс продолжил: — Она не в коме. Но… она не в себе… — он задержал взгляд на Гейле, будто проверяя готовность. — Она сейчас не в лучшем состоянии. Пережила слишком многое. Гейл стиснул зубы. — К ней можно? Хоть на минуту? — Пока нет. — Тон Боггса был твёрдым, но не жестоким. — Она в изоляционном блоке. Стандартная процедура для всех, кто приходит из зоны боевых действий. Он перевёл взгляд на остальных: — Тебе тоже предстоит карантин и обследование. Протокол есть протокол. Слово «протокол» ударило тяжело. Как дверь, закрывающаяся перед лицом. Гейл посмотрел на свои руки — ссадины, ожоги, кровь в трещинах кожи. Он не боялся процедур. Он боялся того, что услышал о Китнисс. Не в себе. Этим словом много лет называли миссис Эвердин. Человека, который вроде жив, но пуст изнутри. — Что значит «не в себе»? — спросил Гейл тихо. Боггс не смягчался — он говорил честно, как говорят солдаты, привыкшие к прямоте: — Она пытается собраться. Арена, взрыв, травмы от ударной волны, потери, эвакуация… слишком много на одно тело и одну голову. Он едва заметно вздохнул: — Она держалась слишком долго. Сейчас организм берёт своё. Гейла будто стянуло изнутри. Китнисс. Та, кто всегда держалась. Та, кто спасала всех вокруг. Та, кто стояла между его миром и разрушением. И теперь она… сломлена. — Я хочу её увидеть, — выдавил он. — Увидишь, — Боггс кивнул. — Когда врачи разрешат. И когда ты сам пройдёшь контроль. Они встретились взглядами. И Гейл увидел в глазах Боггса то, чего не ожидал: уважение и понимание. Живое, человеческое. Не должность. Не маску. Человека, который слишком хорошо знает цену потерь. Больничный блок Тринадцатого оказался не палатой — а целым подземным городом. Белые стены били по глазам. Запах медикаментов царапал горло, слишком чистый, слишком резкий — будто пытался стереть из воздуха дым Двенадцатого. Каталки проносились мимо, врачи отдавали команды, мониторы пищали, мигали. Живой, яркий хаос — накрытый сверху стерильной крышкой. Слишком бело. Слишком ровно. Слишком чуждо. Гейла усадили на кушетку без церемоний — как объект, который нужно обработать. Он сел. Тело слушалось. Сознание блуждало где-то среди пепла. Врач даже не посмотрел ему в глаза: — Двусторонние ожоги рук. Лицевая — средняя. Плечо… наложить повязку и зафиксировать. Лирия! Сюда. Медсестра возникла мгновенно — светловолосая, бледная, быстрая, с улыбкой, которая будто случайно попала в этот белый ад. — Ну здравствуй, герой, — сказала она тоном, которым обращаются не в медблоке. — Повернись. Дай-ка посмотреть. Её взгляд скользнул по нему слишком легко — привычно, будто она рассчитывала на ответ. Но Гейл смотрел сквозь неё. Он всё ещё слышал взрывы. Видел огонь. Чувствовал запах гари. Лирия нахмурилась: — Ну да. Конечно. — Она дёрнула бинт чуть жёстче. — Нашёл, куда смотреть. Он ничего не понял. Пока взгляд сам не выхватил силуэт по ту сторону стеклянной стены. В соседнем секторе стояла девушка. Юная — шестнадцать, максимум семнадцать. Белый халат сидел идеально, словно только что снят с манекена. Кожа будто светилась под холодными лампами. Каштановые влажные волосы стянуты тугим пучком. Лицо — слишком серьёзное для её возраста. Она изучала данные на планшете, что-то быстро, уверенно объясняла старшему врачу. Голос — ровный, как натянутая струна. И вся — капитолийская. По осанке. По манере говорить. По тому, как держала голову. Гейл смотрел на неё, и в груди поднималось что-то острое, тяжёлое. Лирия, заметив, куда он смотрит, фыркнула: — О, эта. — Голос стал едким. — Эмили Мур. Капитолийская штучка. Притащили вместе с трибунами, когда эвакуировали арену. Она закатила глаза так демонстративно, что заметили даже врачи в дальнем углу. — Теперь ходит тут, будто весь Тринадцатый у неё в кармане, — добавила она. — Врачи вокруг неё вьются, как мухи вокруг меда. Гейл снова посмотрел на девушку. И впервые за последние дни почувствовал не усталость — а ярость. Холодную. Густую. Ту, что поднимается медленно, но бьёт в голову сильнее огня. Капитолийка. Свободно передвигается среди людей, которых Капитолий хотел стереть. Среди детей, которые плакали на его руках. Среди матерей, что рыдали над пустыми свёртками. Среди запаха обожжённого мяса, что ещё не ушёл из его ноздрей. Лирия понизила голос — но не убрала яд: — Она даже карантин толком не проходила. — Она закусила губу, раздражаясь. — Все носятся с ней, будто она какое-то чудо. Умная, правильная… Я иногда думаю, она нарочно делает вид, что знает все лучше всех. Гейл повернул голову к Лирии — медленно, словно резал воздух взглядом. — Что она делает здесь? — спросил он тихо, но так, что Лирия вздрогнула. — Среди наших детей. Среди раненых. Свободная, не под охраной. Медсестра дёрнула плечом: — Это выше моего понимания. — Она резко намотала бинт. — Говорят, полезная. Ещё говорят, что Койн сама к ней благоволит. Скривилась: — У нас тут многие любят, чтобы их считали незаменимыми. Он снова посмотрел на Эмили. Та стояла прямо, уверенно, как будто рождена была командовать. Её пальцы быстро бегали по планшету. Голос — ровный, без дрожи. Глаза — ясные, спокойные. Слишком спокойные. После того, что Капитолий сделал в Двенадцатом — слишком. Челюсть Гейла сжалась так, что заболели зубы. Лирия сложила руки на грудь, пытаясь вернуть лёгкость: — Забей. — Она ухмыльнулась. — Такие, как она, всегда приземляются на мягкое. Гейл коротко бросил: — Скоро в Капитолии падать некуда. Лирия замолчала. Даже отступила на полшага — не испуганно, а осторожно. Потому что в его голосе не было злости. Не было раздражения. Только пустота. Тишина после огня. Гейл снова посмотрел на Эмили Мур. И впервые почувствовал: Под землёй Тринадцатого нет просто спасения. Нет просто порядка. И в нём поднималась не только злость. Но и недоверие — тяжёлое, холодное, как в лесу, когда понимаешь, что ты не один. Гейл не хотел смотреть в ту сторону. Но взгляд сам вернулся — туда, где стояла Эмили. Она наклонилась над маленьким мальчиком — лет семи, не больше. У него были обожжены лоб и шея, кожа шелушилась, глаза покраснели от воспаления. Эмили подала врачу стерильный пакет, быстрым, уверенным движением: — Нужен холодный компресс. И проверьте слизистую и дыхательные пути, кажется лёгкие тоже повреждены — справа есть свист. Её голос был ровным, спокойным. — Дайте ему минуту. Он напуган, но ориентируется. Самое главное сохранить зрение. Она говорила чётко. Работала быстро. Она смотрела на ребёнка внимательно — не как на объект, не как на цифру — просто внимательно. Но в глазах… Был холод. Не жестокость — холод специалиста, который знает, что эмоции мешают делать работу. И это бесило Гейла ещё сильнее. Капитолийка трогает детей, которых обожгли капитолийские бомбы. Ненависть вспыхнула тихо, белым огнём. Гулким. Он почти поднялся. Но к нему подбежала миссис Эвердин. Лицо в слезах. Голос сорван, дыхание рваное. — Гейл… — она хватала его за руку, будто держалась за последнюю опору. — Китнисс… она… Она судорожно вдохнула. — Она не говорит. Не реагирует. Глаза пустые… Она просто смотрит… смотрит в одну точку… Гейл почувствовал, как земля внутри него просела. — Где она? — слова вылетели слишком резко. — Я должен её увидеть. Сейчас. Но прежде чем он успел сделать шаг, раздался строгий голос: — Подождите. Перед ним стоял врач — седой, с кругами под глазами, в защитном халате. Лицо усталое, бледное, но твёрдое. — Вы не сможете туда войти, — сказал он. — Она в изоляционном блоке. — Мне плевать на ваши блоки, — Гейл шагнул вперёд. — Она одна. Она должна… Врач поднял ладонь — без агрессии, но с решимостью. — Послушайте. Он говорил так, будто привык объяснять тяжёлые вещи тем, кто больше не может выносить тяжёлое. — Это не физическая травма. Это… помутнение сознания. Он не торопился. — После арены, после взрыва, после потерь — психика иногда «отключает» часть восприятия. Это защитная реакция, чтобы не сойти с ума. — Защитная? — Гейл едва не рассмеялся. — Она сидит одна, не говорит, не двигается, и вы называете это защитой?! Врач не дрогнул. — Если бы она не отключилась, она бы сломалась. Совсем. Он посмотрел Гейлу в глаза. — Сейчас ей нужно время. Тишина. И вы — тоже. Но позже. Гейл стиснул зубы так сильно, что хрустнуло в висках. Он хотел кричать. Разбивать стекло локтем. Вырваться в эту стерильную белую зону и найти Китнисс, даже если она не узнает его. Но понимал: врач не враг. И что хуже — понимал, что это правда. Миссис Эвердин закрыла лицо руками. Прим тихо сказала: — Пожалуйста… пусть её не трогают… она так напугана… Гейл вдохнул. Медленно. Больно. Он посмотрел на врача: — Когда я смогу её увидеть? — Как только она придёт в себя, — мягко сказал тот. — И когда вы сами пройдёте карантин. Сейчас вы все — потенциально заражены, обожжены, обезвожены. Вам нужен отдых. Поспите несколько часов — так вы поможете ей больше, чем если сломаете двери. Гейл опустил взгляд. И понял, что дрожат руки. Не от страха — от бессилия. В коридоре на койках уже стелили чистые простыни. Выжившим выдавали серые больничные халаты — одинаковые из грубой ткани. Медики суетились вокруг — где-то ставили капельницы, где-то измеряли давление, кто-то приносил горячую еду — жидкую, серого цвета, но вполне съедобную. Люди ели медленно, часто не доходя ложкой до рта — будто не верили, что еда настоящая. Многих трясло от усталости. Многим казалось, что их вот-вот снова поднимет взрыв. Но впервые за всё время — они были под крышей. В безопасности от Капитолия. Гейл стоял в проходе — среди шепотов, всхлипов, металлических катетеров. Он видел, как Ливия — девочка, потерявшая родителей — свернулась, как котенок на больничной койке, и впервые спокойно уснула. Он видел, как шахтёр Джерет выронил ложку, потому что руки не держали, и медик спокойно начал его кормить сам. Он видел, как Хейзел укрывала Пози двумя одеялами, хотя здесь было тепло. Люди возвращались к жизни. Осторожно. Помалу. Как дикие звери, привыкшие к огню. А сам Гейл чувствовал только одно: Китнисс где-то рядом. За стеной. И она «не в себе». Он сжал ладони до боли, глядя в пустой проход. — Я доберусь до тебя, — прошептал он. — Как только смогу. Обещаю. Ночь в блоке оказалась не ночью — просто приглушённым светом, который не давал понять, сколько часов прошло. Гейл лежал на узкой койке, уставившись в белый потолок. Сон не приходил. И не собирался. А мысли — приходили. Китнисс. Её пустой взгляд, о котором говорил врач. То, что она «не в себе». Тон миссис Эвердин, полный отчаяния. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел одну и ту же картину: она сидит, не моргая, пальцы сжаты в кулак, глаза — как у тех людей, которых он не успел вынести из огня. Он перевернулся на бок. Ткань простыни была холодной. Тринадцатый — под землёй. Койн — кто она вообще такая? Боггс — тот, кто смотрит прямо и не врёт. Эмили — капитолийская чужачка, живущая здесь так, будто ей здесь место. И Капитолий. Который уничтожил всё. Он чувствовал, как внутри поднимается решение, которое уже давно витало в воздухе: Он станет солдатом. Настоящим. Тем, кто сможет ударить. Тем, кто сможет вернуть. Тем, кто сможет мстить. Потому что если он не будет драться — никто не будет. Он поднялся, уже собираясь встать, когда услышал знакомый писк из соседнего сектора. Ребёнок. Тоненький голос, в котором был страх. Гейл автоматически шагнул вперёд — и увидел её. Эмили Мур. Она стояла рядом с койкой мальчика — того самого, с обожжённой шеей и головой. В руке — шприц, наполненный густой серебристой жидкостью. — Это будет быстро… но тебе надо будет потерпеть… — сказала она мягким, ровным голосом, чуть наклоняясь. Мальчик кивнул, но пальцы дрожали. Она вела иглу к его локтю. И в тот момент, когда металл коснулся кожи — мальчик вскрикнул. Не от укола. От боли, которая ударила сразу. Тело выгнулось дугой, будто через него пропустили ток. Он захрипел, пальцы сжались в воздухе. Глаза закатились. — Держим! — скомандовал один из медбратьев. Двое мужчин навалились на мальчика, фиксируя руки и ноги, чтобы он не сломал себе суставы. Эмили не дрогнула. Не моргнула. Продолжала вводить препарат спокойно, будто делала плановое прививание. Что-то в Гейле оборвалось. — Что ты творишь, тварь?! — вылетело так громко, что несколько медиков обернулись. И он уже рвался вперёд. Толчок плечом. Острая вспышка ярости — белая, чистая, как адреналин. Его ноги сами прыгнули к ней. Но через секунду на его руках повисли двое медбратьев. — Хоторн! — кто-то выкрикнул. — Стой! — Убери руки!!! — Гейл рвался так, будто перед ним снова горящий дом. — Ты ему больно делаешь! Ты… Эмили даже не пошатнулась. Она стояла ровно — белая, чистая, неподвижная. Лёд, а не человек. — Это ускоритель регенерации, — сказала она спокойно, как будто объясняла погоду. — Это очень болезненно. Но он восстановит повреждённую кожу на семьдесят — восемьдесят процентов. Возможно, даже шрамов не останется. Мальчик бился в руках медиков, зубы клацали, глаза закатывались. Гейл вырывался так, будто мог разорвать удерживающих руками. Эмили продолжила — холодно, ровно: — Не переживайте. Всё согласовано с руководством. Через минуту приступ закончится. Она подняла взгляд. — Вам тоже введут этот препарат, но позже, мистер Хоторн. Её акцент — мягкий, аккуратный, капитолийский — резал ухо, как нож. Словно она читала лекцию, а не причиняла ребёнку мучительную боль. Это взбесило его ещё сильнее. — Ты даже не чувствуешь ничего! — выкрикнул он. — У него кожа горит, а ты… ты даже не… Он не договорил — медбратья перехватили его руки крепче, скрутив их за спиной. — Гейл, стой! — один из них говорил почти умоляюще. — Это лечение. Он выживет только так! Эмили опустила шприц. На её лице не было ни вины, ни злости — только странная, ровная сосредоточенность. — Если бы я чувствовала всё, что чувствуют они… — тихо сказала она, — я бы не смогла работать. А мне нужна ясная голова. И это, почему-то, звучало не как оправдание. А как признание. Гейл замер — но не потому, что его удерживали. А потому что в груди стала подниматься другая эмоция. Не ярость. Нет. Опасность. Эта девушка была не бездушной. Она была… привыкшей к боли. К чужой боли. Слишком привычной. И в этом было что-то неправильное. Слишком капитолийское. Слишком опасное. Мальчика в этот момент отпустило — тело обмякло, дыхание выровнялось. Врач уже замерял пульс. Эмили сделала шаг назад, сохраняя спокойствие. — Через два часа он сможет есть. Завтра, возможно, ходить. Пауза. — Вы можете перестать сопротивляться, мистер Хоторн. Это не ускорит процесс. Вы только его напугаете. Гейл смотрел на неё так, будто мог прожечь дыру взглядом. Но она не отвела глаз. И от этого внутри стало ещё холоднее. Хлопок двери — резкий, командный — отрезал сцену, как нож. Медбратья мгновенно отступили. Эмили спокойно убрала шприц в контейнер, словно ничего не произошло. Но Гейл всё ещё дышал рывками — коротко, тяжело, будто его только что вытащили из пламени. И тогда появился Боггс. Он вошёл без спешки. Но воздух в палате будто стал плотнее. Каждое движение — отточенное, военное, хищное. Он не повышал голос, но слова звучали, как приказы, даже когда в них не было угрозы. — Мисс Мур, — сказал он спокойно. — Примите наши извинения. Эмили обернулась. Глаза — прозрачные, спокойные. Никаких эмоций. — Продолжайте работу, — добавил Боггс. — Ребёнок стабилен. Мы вас больше не задерживаем. Она кивнула. Без поклона, без благодарности — просто отметила услышанное, как отметила бы пункт в отчёте. Повернулась и ушла. Тихо. Ровно. Боггс перевёл взгляд на Гейла. — Хоторн, — короткая пауза. — Со мной. Голос был как дверь, которую не обойти. Помещение — маленькое. Белые стены. Металл. Один стол. Две кровати. Воздух пах хлоркой и железом. Боггс закрыл дверь. Сел на край стола, кивнул: — Сядь. Гейл остался стоять. Боггс не удивился. Не стал повторять. Просто посмотрел — спокойно, но так, что хотелось всё-таки подчиниться. — Мне доложили, — начал он, — что ты попытался напасть на наших медиков. На мисс Мур. — Я не пытался, — сжал зубы Гейл. — Я видел, как ребёнок бьётся в конвульсиях, а она стояла, как будто… — Я знаю, — перебил Боггс. — Я видел запись. Пауза. — Но ты должен понимать — здесь каждый делает своё. И ломать своих — нельзя. Особенно сейчас. Гейл хотел возразить — но Боггс опередил: — Ты не знаешь, кто она. Он сказал это тихо, но с нажимом. — Поэтому слушай. Без перебиваний. Он встал, упёрся руками в стол, наклонился чуть вперёд. — Восстание не началось вчера. Мы строили его десятилетиями. Капитолий думал, что сломил нас, а мы — выжили. Ждали момента. Он говорил ровно, будто перед строем. Слова — без пафоса. Только факты. — Плутарх Хевенсби… — впервые в голосе мелькнуло уважение. — Один из наших. Связной, агент, информатор. Годы он провёл рядом со Сноу. Подбирался к нему, строил доверие, чтобы в нужный момент ударить. Гейл вскинул голову: — Ты хочешь сказать, что… всё это… было спланировано? — Почти всё, — кивнул Боггс. — Отверстие в силовом поле пробили мы. Нам нужен был выход. Китнисс, Финник, Битти — их нужно было вытащить. Он выдержал паузу. — Поэтому трансляция оборвалась. Поэтому Сноу потерял контроль. И поэтому… он стер ваш дистрикт с карты. Тишина. Гулкая. Как после взрыва. Гейл медленно опустил взгляд. Ладони вспотели. Сердце билось так громко, что он слышал его. — Вы знали, что он ответит, — сказал он глухо. Не вопрос. Обвинение. Боггс не моргнул. — Мы знали, что он способен. Но мы не знали, насколько далеко он пойдёт. — Пауза. — Сноу сожжёт всё, что считает угрозой. Он выдохнул. — Но если бы мы не начали, он бы всё равно пришёл за всеми вами. Позже. Медленнее. Холоднее. Гейл не ответил. Его губы дрогнули, но слова застряли. Боггс продолжил: — Наши корабли успели забрать часть трибутов. Китнисс. Финника. Битти. Он замолчал. — Пит, Джоанна и ещё несколько остались на арене. Они в плену. Гейл закрыл глаза. Его дыхание стало неровным. В груди — будто затянулась петля. Пит. Жив? Или уже нет? — Китнисс знает? — хрипло спросил он. Боггс кивнул. — И именно поэтому она не говорит. Гейл сжал кулаки до боли. — А теперь — про мисс Мур, — сказал Боггс. — Чтобы ты понял, прежде чем снова сорвёшься. Он сел, положил руки на колени. — Некоторые семьи Капитолия помогали нам. Не все там — монстры. Были те, кто ненавидел Сноу. Кто тайно работал против него. Кто добывал сведения, закладывал жучки, отравлял цепочки поставок. Он посмотрел на Гейла внимательно: — Семья Мур — одна из них. Медико-химическое направление. Отец — разработчик биополимеров, мать — вирусолог. Без них не было бы половины наших антидотов и материалов. Пауза. — Когда арена рухнула, Сноу заподозрил их. Они не успели уйти. Мы успели забрать только Эмили. Гейл молчал. Слова тонули где-то между злостью и усталостью. — Девочка — гений, — сказал Боггс. — Биохимия, генетика, фармакология — она работает на уровне, который нам критически нужен. Её формулы спасают жизни каждый день. Он наклонился чуть ближе. — Она не враг, Хоторн. Её родители — в плену. Она знает об этом. Но осталась здесь. И выбрала нас. Гейл смотрел в пол. Долго. Пока слова не осели. — Всё равно, — сказал он тихо. — Когда я на неё смотрю… я вижу Капитолий. Голос сорвался. — Всё это… слишком знакомо. Боггс кивнул. Без осуждения. — И я тоже, — признался он. — Каждый раз, когда вижу их. Служащих, перебежчиков. Даже союзников. Хочется плеваться. Но… — он пожал плечами. — Иногда враг становится тем, кто помогает тебе выжить. Гейл усмехнулся коротко, без радости: — Звучит, будто вы сами себе не верите. Боггс впервые чуть улыбнулся. — Иногда — нет, — честно ответил он. — Но приходится. Они замолчали. Воздух был густой, тяжёлый. Только вентилятор шумел где-то в потолке. — Китнисс, — сказал Гейл, наконец поднимая голову. — Я должен её увидеть. Боггс посмотрел на него мягче. — Хорошо. Он встал. — Надень одежду. Не стоит являться к ней в больничном халате. Гейл замер, недоверчиво. — Ты разрешаешь? — Я не разрешаю, — Боггс поправил спокойно. — Я веду тебя к ней. Пауза. — Может, твоё появление поможет ей вернуться. Гейл вдохнул. Глубоко. Но впервые за долгое время — он чувствовал, что дышит. Он не спросил ни про протокол, ни про риски. Просто поднялся. Он был готов идти босиком. Обожжённым. Полуживым. Но идти — к ней. Боггс провёл его длинным белым коридором. Лампы гудели тихо, ровно — будто напоминали, что в Тринадцатом всё работает чётко, без права на сбой. У дверей он остановился. — Она внутри, — сказал он. — Пять минут. Не больше. Гейл кивнул, даже не пытаясь скрыть дрожь в руках. Он нажал на панель. Дверь мягко ушла в стену. Комната. Белая. Слепящая. Почти пустая, словно специально созданная, чтобы в ней ничего не отвлекало от боли. И на этом фоне — Китнисс. Она лежала на койке, тонкая, бледная, будто кто-то вынул из неё цвет. Волосы спутаны, плечи напряжены, взгляд упирался в одну точку на стене. Гейлу понадобилась секунда, чтобы понять: она его не замечает. Секунду — и ещё одну. Пока вдруг… — Гейл? Её голос — ломкий, как рваная нитка. Как будто она боялась, что он исчезнет, если сказать громче. Он подошёл. Сел рядом. Осторожно убрал прядь с её лба. И только сейчас понял, как он выглядит сам: ожог через щёку, бинт на руке, полосы перевязок под шахтёрской робой. Но Китнисс смотрела так, будто видела не раны — а опору. — Прим? — прошептала она. — Она… она где? Гейл накрыл её руку своей. Тёплой. Живой. — Жива, — сказал он тихо. — И твоя мама тоже. Медленно, чтобы она могла успеть понять. — Я их вытащил. Они в безопасности. Её плечи дрогнули. — Значит… они… — дыхание сорвалось. — Они уже не в Двенадцатом? Гейл замолчал. Ему нужно было сказать правду. Но слова резали изнутри. Он смотрел на неё — на единственного человека, с кем он всегда мог быть собой. Кому мог сказать всё, что сидело в груди: страх злость утрату ту пустоту, что разъедает изнутри с момента, как она уехала в Капитолий с Питом. Он хотел, чтобы она была рядом. Хотел, чтобы она слышала его. Хотел… дома. Но дома больше нет. — Китнисс… — мягко позвал он. Она подняла на него взгляд — готовый рухнуть. И тогда он сказал. — После того, как вы разбили силовое поле… — начал он медленно, будто каждое слово было тяжёлым камнем. — Появились планолёты. Он сглотнул. — Они бомбили… Ты помнишь, что случилось с Котлом? Китнисс побледнела ещё сильнее. — Их… больше нет? Её голос дрожал. — Наших домов? Наших людей? Двенадцатого?.. Она смотрела на него, цепляясь за каждое слово, за каждое движение — как будто он был последней опорой в мире, который уходит из-под ног. Гейл сжал её пальцы. — Китнисс… Она не моргала. Он вдохнул. И сказал: — Дистрикта номер двенадцать больше нет. Секунда тишины. Как перед взрывом. — Нет. Сначала тихо. — Нет… нет! Она рывком поднялась — слишком резко. Приборы взвизгнули. — Китнисс— осторожно. Но она уже не слышала. — Прим! Она кричала так, будто голос рвался из самых лёгких. — Прим! Где она?! Где мама? Где Пит?! Она пыталась встать, но ноги дрожали, тело бросало в тремор. — НЕТ! Она сбила стойку прибора, ударила Гейла кулаками в грудь. — Ты лжёшь! Ты… нет… нет… Её дыхание рвалось, срывалось, она хваталась за голову, за воздух, за него. Гейл пытался удержать её: — Китнисс, послушай. Я с тобой. Прим в безопасности. Я… Но она не слышала ничего. — ПИТ!!! — истошный, раздирающий крик. — ПИТ!!! Дверь распахнулась. Медики вбежали: — Что вы ей сказали?! — Она в крайне нестабильном состоянии! — Отойдите! Немедленно! Китнисс пыталась вырваться, как зверь в капкане, вырывая воздух ладонями. — Нет! Нет! НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ! ГЕЙЛ!!! Боггс влетел в палату почти бегом. Его голос был стальным: — Хоторн. Выйди. Сейчас же. — Но она… — Сейчас. Его взгляд не допускал споров. Гейл отступил. Шаг назад. Ещё один. Сердце рвалось к ней, к её голосу, к её рукам. — ГЕЙЛ! — крик Китнисс разорвал воздух. — НЕ УХОДИ! НЕ УХОДИ! Медики держали её, не давая встать. Гейл сделал последний шаг — в коридор. Дверь захлопнулась прямо перед его лицом — глухо, резко, будто отрезала часть воздуха. Створка ещё дрожала, а за ней… крик Китнисс рвал стены. Она звала его так, как зовут не имя — спасение. И этот крик всё ещё вибрировал в коридоре, когда Гейл упёрся спиной в стену и почувствовал, как в груди что-то смялось, сжалось, оборвалось. Не от боли ожогов. Не от усталости. Хуже. Это был страх, что он ей навредил. Коридор казался слишком тихим после её голоса. Тишина была не звуком — давлением. Он пытался вдохнуть, когда рядом появился Боггс. Голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось больше угрозы, чем в крике: — Ты понимаешь, что сделал? Гейл сглотнул. — Я сказал правду. Боггс шагнул ближе, так что казалось — воздух стал плотнее. — Ты сказал её так, будто вытянул штырь из раны. Она ещё не может это выдержать. — Она бы узнала всё равно. — Но не сейчас! — впервые голос Боггса сорвался, стал резче. — Она несколько суток назад была на арене. Она видела смерть каждого, кого могла потерять из команды. Она потеряла Пита. При имени Пита что-то у Гейла дёрнулось внутри. Не ревность. Боль — чужая, её. Боггс продолжил уже тише, но от этого только тяжелее: — Она держалась месяцами. За всех. За Пита. За дистрикт. Ты видел, как она платила за это каждой клеткой. А теперь… ты ударом добил то, что держалось на нитке. Гейл сжал кулаки до боли. — Я не мог ей лгать. — Это не ложь, — жестко сказал Боггс. — Это лечение. Людей после пожара не бросают в пламя, чтобы они «знали правду о огне». Ты видел, как она сломалась. Гейл отвернулся, стиснув зубы. Ноги тряслись, но он стоял. — Оставь её медиками, — сказал Боггс уже спокойно, почти с жалостью. — Сейчас ты — не помощь. Ты — спусковой крючок. Он ушёл. Военный шаг. Не оборачиваясь. Гейл остался один. Он сел на жёсткую скамью, наклонился вперёд, закрыл лицо ладонями. Пахло хлоркой. Слишком чисто. Слишком ярко. Слишком чуждо миру, в котором он таскал детей из пепла. Мысли метались, как птицы в клетке. Китнисс кричала… и это было хуже любого огня. И ещё хуже — она кричала не только его имя. Она звала Пита. И это резало не потому, что «она любит другого». Не так. А потому что её боль была о нём. Потому что её душа разрывалась в том месте, куда Гейл не мог добраться, помочь, прикрыть. Потому что её ломало сразу с двух сторон — его правдой и её страхом за Пита. И он ненавидел себя за то, что добавил к этой боли свою. Память хлестнула, как удар: Телевизор показывал арену. Пит падает на землю, выгибаясь. Сердце останавливается. Тело дёргается. И Китнисс — на коленях над ним, без игры, без роли, только она и его смерть рядом. Её крик: — Пит! Пит, нет, пожалуйста! Дыши! ДЫШИ! Этот крик Гейл запомнил навсегда. Потому что он звучал иначе — как будто её разрывали изнутри. Она боялась потерять его. По-настоящему. И сейчас — она снова боялась. Не за себя. Не за Гейла. За Пита. Гейл ударил кулаком в стену. Боль пошла вверх по руке, но ему было всё равно. Он не ревновал. Не злился на Пита. Он чувствовал себя ножом, который вонзился в рану, что и так кровоточила. Он причинил ей боль. Он был тем, кто сорвал её хрупкое равновесие. Он хотел стать для неё опорой. А стал поводом для истерики. — Прости… — прошептал он, не зная, куда направлены слова. К ней? К себе? К Питу? Он уткнулся лбом в колени. Тело дрожало — не от злости, от бессилия. Он хотел войти в палату, обнять её, закрыть от всего мира, снять этот ужас с её плеч. Но сейчас он был не спасением. Он был триггером. И это ломало его сильнее, чем чувство, что она любит Пита. Не потому что она выбрала Пита — а потому что её любовь делала её хрупкой. Беззащитной. Разбитой. И он ничего не мог с этим сделать. Он поднял взгляд. Лицо мокрое — от пота, от слёз, от всего сразу. И сказал тихо, так тихо, что слова были почти дыханием: — Я рядом, Китнисс. Всегда. Даже если ты сейчас не можешь смотреть на меня. Он знал. Он может потерять её. Не из-за смерти. Из-за боли. И это… пугало сильнее, чем Капитолий.